Чтение онлайн

Я подумал о ее партнере–французе, но промолчал. Может быть, они поженились? Или она просто проводила там отпуск? В таком случае, жест, конечно, нелепый…

Всё это стало мне ясно, когда она вновь случайно объявилась, но произошло это после (и вскоре после) другого странного эпизода.

Началось с телефонного звонка. Мужской голос, представившись другом Каролины, попросил меня отобедать с ним. Он не хотел встречаться со мной в конторе в рабочие часы — дело, сказал он, личное и довольно деликатное. Я был заинтригован, и мы договорились. Ну, конечно, это был Майкл: милый, простодушный, открытый парень, светловолосый и голубоглазый. К этому времени он уже дослужился до полного лейтенанта. Он мне сразу понравился, и я ему, полагаю,

тоже. Я рассказал, что много слышал о нем от Каролины. Майкл покраснел, а потом стал как-то сбивчиво извиняться, что навязывается мне таким способом, но, по словам Каролины, он понял, что я забочусь о ней, и он сам тоже заботился, и раньше, и всегда о ней будет думать, и поэтому ему очень хотелось бы поговорить со мной.

Дальше мы повели себя очень неординарно: открыли свои карты совершенно без ревности и в едином желании добра для Каролины. Он догадывался, что у Каролины со мной что-то было. Впрочем, добавил он, он достаточно хорошо знает Каролину, чтобы не обращать внимания на такую мелочь. (Замечание, несколько покоробившее меня). Говорил он мягко, медленно, низким тихим голосом, не отводя застенчивого взгляда, и меня не оставляло чувство, что это именно тот человек, с которым Каролине следует быть. Почему же она его отвергла? Не хватало в нем воображения? Было слишком много от типичного парня из западного штата? Слишком молод?.. Я не мог найти ответа, а он, между тем, мне рассказывал, что, всё разобрав, понял, что я люблю Каролину, вот он и пришел ко мне. Я сказал, что, конечно, люблю ее, что она очень очаровательная и талантливая девушка. Потом, после некоторой паузы, он вдруг спросил, знаю ли я, что она катится в пропасть?

После этого хлынул потоп. Он знал гораздо больше меня, не только потому, что Каролина его навещала или позволяла с собой видеться, но прежде всего из собачьей преданности, не позволявшей упустить ее из поля зрения. Нанимал частных детективов? Вряд ли у него были на это средства, и, полагаю, он бы до этого не унизился. Как бы то ни было, он знал обо всём, и мог на память перечислять всяких Томов, Диков и Гарри, и все адреса, по которым она живала — ох, как много было адресов! И все места ее работы — то же самое. Одна за другой. Литературное агентство лопнуло с самого начала, не заработав ни цента: один блеф, а содержал ее всё время Ривьер. (С чувством боли я осознал, что ведь уже тогда догадывался об этом). Абажурная мастерская — как, я даже не слыхал об абажурной мастерской? Сдал ей эту мастерскую на время какой-то — как бы назвать его помягче — гомик из газетных критиков по искусству. Она встретила его на вечеринке в Вашингтон–Сквер и чуть сразу не прибила на месте. Он таскал палку с золотым набалдашником, а из кармана у него торчал алый платочек. Понял ли я, чего он хотел? Прекрасно понял. Потом был издатель и еще какой-то пророк социализма…

Мы поплакались друг другу, распили бокал–другой, расписали пульку, но что мы, спросил я его, можем тут поделать? Ни он, ни я ничего не предложили. Он опять стал рассказывать о ее прошлом. Выплыло, что она, мягко говоря, представила нам это прошлое несколько искаженно. Университета на западе она никогда не кончала, а проучилась год в маленьком частном колледже в Сен–Луисе. Не была она родом из вирджинской семьи — отнюдь. На самом деле, ее родня находилась в опасной близости (это он так выразился) к тому, что на юге называют «белым нищим сбродом». Мать ее, оказывается, была жива, очень даже жива и самым омерзительным образом. Она, рассказывал Майкл, натирая мелом кий, страшная женщина, наглая, грубая, горластая, злая и вообще заноза в груди бедной Каролины. Каролина относится к ней хорошо, не забывает посылать деньги, но при условии, что та оставит ее в покое и не будет мешать карьере. Ничего странного, что Каролина объявила своих родителей умершими. Самое страшное для нее, говорил Майкл, если мать вдруг приедет на север и прицепится к ней. А та постоянно грозится, что так и сделает.

Если бы вы ее видели! Боже, такую бабищу еще поискать!

Мы с Мейбл, обсудив всё это вечером, полюбили Каролину еще больше: благородное создание всеми силами пытается вырвать корни из той грязи, где ей суждено было родиться, и это ей почти удается! Ну, кто бы в ее обстоятельствах немножко не приврал? Кто с такой биографией не выдумал бы романтическую историю или, что еще благороднее, не старался бы жить по ее канонам? А совершенно незаурядная утонченность, изысканность и тонкий ум, которые Каролина, не получив никакого воспитания, развила в себе? Что же до ее понимания ценностей, особенно нравственных, то я, естественно, в рассуждения об этом с Мейбл не пускался, и Мейбл ничего об этом не знала. Я не упомянул о выводе Майкла, что «она катится в пропасть», а только заметил, что он обеспокоен, потому что она, кажется, его бросила…

Мейбл, очарованная душа да еще с писательским воображением (определенного, разумеется, рода), расчувствовалась и тут же настрочила ей длиннющее письмо с сантиментами. Оно-то и привело Каролину в Нью–Хейвен в последний раз. Ответ от нее пришел с нового, как обычно, адреса в Нью–Йорке (что, конечно, натолкнуло меня на размышления, кто бы это мог быть на сей раз). Пришел ответ, а через несколько недель и Каролина предстала перед нами собственной персоной.

Но не одна: она, как и грозилась, привезла с собой «подающего надежды» юнца, весело извиняясь за его присутствие и объясняя, что просто не могла — вы не против? — от него отделаться. А если мы против, то она тотчас отправит его обратно на Вэнк–стрит, где ему и место.

Юнец по имени Поуп, извивающийся, длинноволосый, испитой, женственный и томно–бледный, принял при ее словах решительную позу и, очевидно, не имел ни малейшего желания быть куда-то отправленным. Столь же очевидно, что Каролина заранее накрутила его не поддаваться. Он и не поддался, и нам пришлось просить его стать нашим гостем, чем он охотно стал. В нем когда-то проклёвывался росток литературного таланта, который, слава Богу, уже выпололи. Мгновенно и с видом превосходства, он проявил к Мейбл профессиональное внимание, чем привел меня в бешенство. Мейбл же совершенно ничего не замечала.

Каролина выглядела хуже. Она похудела, лицо ее стало старше и было бесстыдно намазано. Одета была дорого и чуть вызывающе, но оставалась оживленной и забавной. Я был раздражен всем происходящим и ничуть не скрывал этого от нее. За день до самого ужина мы едва ли перемолвились парой слов, и я (как и в первый период нашего знакомства) избегал ее под разными предлогами, конечно, с совершенно сознательным намерением ее уязвить. Мне это удалось. За ужином, хоть и не люблю таких выяснений, я прямо и не без сарказма высказал всё оказавшемуся напротив меня юному беспозвоночному.

Результат вышел очень болезненный, и я до сих пор испытываю жгучий стыд. Потому что сразу после ужина, когда Мейбл и беспозвоночное обсуждали в саду на полном серьёзе формы романа, а их повышенные голоса, смешиваясь с ароматом прогретого солнцем флокса, вплывали в окно, Каролина незаметно вошла в мой кабинет. Лицо ее было невеселым, мягким, обиженным — я и раньше замечал это выражение, и оно всегда трогало меня. Но я, не начиная разговора, упрямо молчал и лишь смотрел на нее отчужденно, как если бы она была служанкой, пришедшей с извинениями. Она остановилась в полушаге, жалко уронив руки.

— Почему ты так плохо относишься ко мне, Филипп? — спросила она.

— Ты прекрасно знаешь, почему.

— Потому что я притащила сюда Хью?

— Конечно, ты должна была спросить у нас.

— Не было времени, и я думала, что вы не против. Мне очень жаль, если получилось бестактно.

— Еще как бестактно! Ты совершенно не вспоминала о нас два года и вдруг выкинула такое… Ты понимаешь не хуже меня.

Последовало молчание, она не шевельнулась, а потом сказала:

— Просто я тебе больше не нравлюсь.