Псы, стерегущие мир
Шрифт:
Грохот ударов в ставни прозвучал противно, гнусно. Благостная дрема исчезла, как наледь под потоком кипятка. Нежелан распахнул глаза, с испугом посмотрел на вооруженных людей, стоящих посреди избы.
– Отворяй, собака!
Нежелан ощутил твердый взгляд трех оружных мужчин, сполз с печи. Отроки воинственно сжимали дубинки, выдвинув челюсти до упора. В избе сумрачно, края окон проткнуты бледными лучами, труп колдуна в углу похож на тюк тряпок. Отроки глянули на скрюченного хлопотуна, опустили руки и передернули плечами.
Стрый обратился к хозяину:
– Ты
Нежелан вздохнул, мотнул головой:
– Не надо, а то кинутся с перепугу, а вы порубите.
Бедовик приоделся, проскрипел половицами и легким толчком опрокинул дверь. Нежелан шагнул на улицу.
Гомон стих на миг, бедовик поздоровался с «добрыми людьми», затем толпа взорвалась бранью:
– Хватай его!
– Бей душегуба!
– Прошка, иди домой!
В проем ворвался испуганный вскрик Нежелана, сочные хряски дреколья по телу. Толпа приветила боль криками радости.
– Он приютил нас, надо помочь, – сказал Лют встревоженно.
Буслай заметил ехидно:
– А хлопотуна кто приголубил?
– Он на нас напал, себя защищали, не его, – возразил Лют.
Стрый сказал командным тоном:
– Лют, Буслай.
Гридни отложили оружие, отроки со вздохами разочарования расстались с булавами и подались вслед за витязями к двери.
Деревенщина не сразу заметила пришлых. Сперва они не обращали внимания на падающих, неотрывно глядя на окровавленное лицо Нежелана. Затем вместо беспомощного бедовика появился бородач с дубинкой, лихо швыряющий мужиков, ему ловко помогал муж с усами подковой.
Толпа на миг опешила, попятилась, опустила колья.
– Кто вы? – спросили самые сообразительные.
Пока гридни думали, как ответить половчее, селянин с разбитым носом поднялся с земли и яростно высморкался красными соплями. Налитыми кровью глазами он с ненавистью пробуравил пришлых:
– Что стоите, дурни? Ублюдок вызвал подмогу из Пекла! Бей их!
Толпа в едином порыве бросилась на чужаков, с протяжным свистом рассекая воздух кольями. Гридни завертелись, как белки у ограбленных медведем кладовых, ныряли под удары, булавами отшибали колья, впечатывали их в оскаленные хари.
Захлопали крыльями ранние птахи, напуганные стонами, ругательствами, жутковатым хряском дерева о плоть. Мужичье отлетало с воплями, в воздухе дробились красные капли, зубы в тусклой пелене рассвета разлетались комками серой соли.
Гридням тоже досталось: рубашка на плече Люта порвана, кожа в прорехе нездорово побагровела, Буслай тряс ушибленной кистью.
Натиск толпы ослаб. Многие сплевывали в траву темные сгустки, обломки зубов, шатаясь, уходили прочь от схватки.
К уходившим подлетали супружницы с белыми лицами, кудахтали, как куры, и тащили мужей к домам. Но местный заводила раззявил щербатый рот и воспламенил угасший было боевой дух:
– Тащи вилы, щас нечистые попляшут!
Лют буркнул обиженно:
– На себя посмотри, чумазый!
Откуда ни возьмись в руках мужиков оказались вилы, топоры. Колья отбросили, в глазах появилась
Стрый со вздохом покинул наблюдательный пост у порога Нежелановой избы. Ступеньки под весом могучана пронзительно скрипнули.
– Косорукие, – пробормотал воевода, – даже с мужичьем справиться не могут.
По деревне прокатился грозный раскатистый рык, и озверелая толпа испуганно смолкла. Кто-то выронил оружие, кому-то обух сплющил пальцы, но тот даже не охнул. Умолкли звуки: петухи, готовые заорать извечное, порскнули за курятники, притаились в бурьяне; смолкли бабы; лишь в дальней избе раздался детский плач.
– А ну стой! – повторил Стрый тише. – Бросай дрыны, будем говорить.
Топорища и черенки глухо попадали на землю. Мужики почесали затылки, переглянулись. Старший, детина с окровавленной бородой, спросил несмело:
– Ты кто будешь, боярин?
Стрый подошел к гридням. За спинами коленопреклоненный бедовик ладонью размазывал юшку по безбородому лицу. Могучан глянул на притихшую толпу:
– Я воевода, мил человек, из соседнего княжества.
Мужики зашептались взволнованно. Лют брезгливо поморщился: деревенские и знать не знали о соседнем княжестве; наверное, кроме деревни, и жилых мест не ведали; мир для них – улица с десятком домов, стена леса да огороды.
Староста хлюпнул носом, оглянулся на соседей, будто почерпнул сил для разговора, и продолжил более уверенно:
– А почто людей другого князя бьешь? Так нельзя.
Кустистые заросли на лице воеводы раздвинулись, даже в неярком свете зари зубы блеснули хищно, пугающе. Толпа невольно подалась назад.
– Вас не тронул и пальцем, неча возводить напраслину. А ты почему чинишь произвол, людей подбиваешь на убийство?
Староста не смутился, наоборот: глаза полыхнули радостно, плечи раздались в стороны, – и он заговорил с осознанием правоты:
– Дык как не прибить гадину, что несчастья приваживает? От него одни беды: неурожай, засуха, морозы трескучие, да еще хлопотуна навел. Мы ночью едва со страха не померли, так выл, вражина! Диво, что никого не заграбастал.
Стрый улыбнулся довольно и махнул отрокам. Те с неохотой принесли на дрожащих руках хлопотуна. Сложенное тело бухнулось оземь оскаленным лицом кверху.
Селяне ахнули в голос, бабы испарились с улицы, по деревне прокатился перестук закрываемых дверей и ставень. Староста побледнел. По его горлу прошел комок, застрял в середине, нехотя канул вниз.
– Э-э…х-ма…
Стрый кивнул:
– А то как же. Теперь спите спокойно.
Староста быстро пришел в себя – не зря руководил деревней, природная смекалка у него восполняла умственные недостатки.
– Звенько, Будан, тащите дрова, запалим подлюгу!
За дровами отправились почти все, лишь самые храбрые остались со старостой, рядом со страшноватыми чужаками. Кабы не оказались эти чужаки страшнее мертвого колдуна…
Воевода без труда прочел нехитрые мысли мужиков, про себя хмыкнул, а вслух сказал серьезно: