Псевдо
Шрифт:
Одна Катя известно где, но там все изначально было не так, хоть в первое время я и охуел с непривычки. А потом всё стало так просто…
А тебя, псевдогениальная Абазиева, мне искренне и оченно жаль. Всё-таки дура ты редкая или такая, как я: никому ненужная на хуй, талантливая и очень несчастная. Даром, что гомик Семён мне руку пожал. Даром.
Теодоров Роман имел сына Антошку. Этого самого Антошку мне вздумалось как-то покатать на милином велосипеде. Дай, думаю, доставлю радость ребенку. А он, пятилетняя бедняжка, возьми, да и сунь свою лапку в колёсные спицы.
А ещё Теодоров учил Милу стрелять из своего револьвера. Учил в том самом лесу, из которого мы с моим тестем (в интерпретации тёщи — Гришечкой) спиздили три толстых бревна для внешней отделки колодца.
Им (тестю и тёще) повезло. Грунтовые воды у них на участке протекали на глубине всего лишь двух метров, и земля была мягкая, а всё-таки не песок.
На этом самом дачном участке, близ города Бронницы, я замыслил смастерить себе электрогитару. Не вышло, но процесс был приятен. Гриф получился гладкий и очень красивый. (Опять звучит сорок седьмой номер из «Страстей по Матфею». Попса, конечно, но, во-первых, дети, и им полезно, а во-вторых, я не знаю музыки лучше.)
Вот так. Живет себе такой человек Скворцов. То делает, этим увлекается, такую-то любил, кого-то там хочет, чего-то добьётся, чего-то нет, всенепременно умрет. Вот тебе и Лакримоза.
Надо сказать, что с точки зрения пресловутой вечности «Реквием» Анны Андревны — полное и сраное говно, да простит она грешному мне.
А потом я сидел на этой даче мудацкой, издавал разные звуки на баяне, найденном чуть ли не на чердаке, а с Милой мы были в ссоре.
Сижу себе, играю. С грехом (как всегда) пополам подобрал на незнакомом до сей поры инструменте «Пусть бегут неуклюже…» Вдруг открывается, или даже правильнее сказать, распахивается, дверь, и вбегает весёлая Мила. «…Ты — моя Гава с сумкой!» — апостол Мила говорит, и мы с ней уходим гулять и целоваться в лесу. Вечером обязательно будем трахаться… Потому что супруги.
Непонятно одно; зачем теперь так открещиваться от всего, что было? Ну, полюбила другого, ну вышла за него замуж, ну родила ребёнка от него — и что теперь?! Что я, совсем говно теперь? Отчего?
Может виноват университетский филфак? Может это он делает из девушек сволочей? А? Может так всё и есть? Университетский филфак делает из девушек сволочей, а педынститутский филфак делает из юношей нигилистов и прочих неприкаянных г…(ениев)? Геениев огненных.
Что ни говори, но вся история с Милой всё-таки воспринимается мной как очень отдаленные библейские времена, что-то ещё до изгнания из Рая, если, конечно, согласиться с той мыслью, что вся моя жизнь представляет собой аналог Священного Писания. Когда то апокалипсис?
Хуй с ним, со всем. Интеллигенция, блядь. (Простите за неоригинальность.)
Мой маленький «Псевдо» мне, видишь ли, дует в грудь. Что ты будешь поделать? Будем посмотреть. Непременно будем. Обязательно.
Ира, будь добра, закрой окошко! Спасибо тебе. Как это трогательно всё. Вчера я звонил Маше Варденге. Она мне сказала, что помирилась с Ленкой. Я искренне спросил: «С какой?» «Да с твоей
Как и большинству героев русской литературы, мне хочется уехать куда-нибудь за город, где я мог бы некоторое время побыть хозяином большого дома, стоящего, желательно, особняком. Там бы я жил несколько месяцев и писал тебя, «Псевдо».
Вставал бы утром, кушал, шёл в душ (или наоборот), выкуривал бы на крыльце (а лучше на балкончике) парочку сигарет (дорогих и английских), и начинал бы писать…
Часок попишешь, покуришь, перечитывая только написанные странички, опять попишешь часок, опять покуришь, и так часов до шести, до семи.
После прогулка или телевизор. Совсем забыл! Скорей всего не телевизор, а фортепьяно. А после сразу спать.
В один из уикэндов приедет какая-нибудь любимая. Естественно, моя. А как же? Тогда выходной, ебля и романтика.
В понедельник опять за работу… Свихнуться можно! Чем чёрт не шутит? Чем и Бог не шутит…
Замученный человек… Хотя нет, ничего подобного! Просто, не человек вовсе. А кто? Скворцов, знамо дело, — рыженькая малышка, самодостаточная спиралька, замена батареек по пятнадцать копеек (соответственно, 1,5 V, (соответственно, «плэйер» и т. д.))
Милая моя девочка Леночка! Пользуясь случаем, передаю тебе пламенный привет со страниц моего «Псевдо»!
Как же это так получается? Вот любил я писателя Лимонова, и кто бы мог подумать, что столько эмоций в жизни последующей будет связано со всевозможными Леночками!
Ей богу, как было здорово, когда я работал сторожем во всем известном по роману «Замена» и вообще по жизни моей Доме Пионеров Краснопресненского района! (Восклицательный относится к первым пяти словам последнего предложения.) Обана!
А с Ритой было весело в субботнюю ночь, когда я, Гаврилов, Катя и она попали в клуб «Рояль», логово «новых русских». Мы сбежали оттуда в половину четвёртого утра, шли по холодным улицам, по Ленинградскому проспекту шли, а у Риты как раз не было шапки, и я дал ей свою…
А ручка перестала писать три строчки назад. За сим временно всё! Не век же так царапать бумагу, то есть кожицу моего «Псевдо». Тем не менее, есть слабая надежда на то, что ручка, которой я пишу сейчас, в лучшем состоянии.
О, нет! Теперь пишу карандашом, который вот-вот сточится. Много лет я не могу понять одного: хороший я или всё-таки плохой? Невероятно осложняет дело то, что оба тезиса (хороший или плохой) подтверждаются жизнью ровно на 50 %. Вот тебе и раз, что называется, с грехом пополам. У меня зима ворует…
Бедная маленькая Катя ничего не понимает. То есть как, она очень умненькая, талантливая девочка, ну что ты будешь делать.
Должен признаться вам в следующем. Слова «…и ещё апостол Иуда сказал», с которых как будто бы началась жизнь «Псевдо», на самом деле не первые. Исторически сложилось всё по-другому, дурацкая воля моя переиначила всё. (Что хорошо в карандашах, так это то, что ими можно писать, держа тетрадь вертикально, что, в свою очередь, очень удобно, когда пишешь, стоя в вагоне метро.