Прямая речь

Играть про смерть — прескверная примета, А я, ничтожный шут, забыл про это. Главнейшая забота для творца — Не заиграться в роли до конца. А публика — хоть расшибись в лепешку — Не уважает гибель понарошку. Ты можешь довести толпу до слез Лишь в случае, когда умрешь всерьез.

Идеи

стать артистом не было. Что артист? Режиссер! Конница в две тысячи человек, я — в кепочке, свитерке, темных очках как Кончаловский, Тарковский, Вайда — командую в рупор: «Мотор!»

Приехал в Москву. На дворе июнь, а экзамены во ВГИК только в августе. Денег ни шиша. Все потратил на билеты, в Москве тогда как раз проходил Международный кинофестиваль. Кто-то из новых знакомых посоветовал «поступать на артиста». Я в ужасе: «Какой из меня артист с таким лицом?» Меня урезонили: «Артисты разные бывают». Я подал документы в Щукинское. Поступил на курс совершенно небесной Веры Константиновны Львовой.

Не надо думать, что это была какая-то богемная жизнь. Скорее нищенская. Богемность предполагает хотя бы наличие ванной. А мы ходили летом и зимой в одних дырявых кедах.

Поскольку поступил в артисты, то им и остался. Сказать, что эта была мечта моей жизни — нельзя. И до последних лет у меня нет уверенности, что я занимался тем, чем должен был. Поэтому сейчас у меня нет сожаления о том, что я не могу выходить на сцену.

Я удачливый артист, возможно, даже приличный. Сказать, что один из лучших в стране, нельзя: у нас слишком много талантливых, на несколько голов выше меня. Но кокетничать и говорить, что к этой профессии я не имею никакого отношения, я не вправе. Я свою профессию наработал. Мне повезло на талантливых режиссеров. Повезло с Театром на Таганке. Но у меня есть ощущение, что я мог быть артистом, а мог быть еще кем-то.

1993 г.

Сначала я вообще не рассчитывал, что мне что-то обломится. Какой там успех! Я довольно скептически относился всегда к собственной физиономии. Но так случилось, что киношная судьба все-таки состоялась.

1996 г.

О том, что моя жизнь — явление ослепительной яркости, что все, что я сделал, сыграл — качественно, на всем знак искусства, я с уверенностью могу сказать: «Нет». Ничто из того, что я сделал, не есть принадлежность бессмертия или вечности. К сожалению, ничто.

1993 г.

Первая картина, о которой я даже вспоминать не хочу, случилась очень давно. И после просмотра я практически заболел. Такое часто бывает с артистами, потому что первый раз в жизни без содрогания смотреть на свое лицо, величиной с двухэтажный дом, могут только очень большие нахалы. Я был настолько убит этой картиной, что решил раз и навсегда, что кино не для меня. И даже когда раздавались какие-то звоночки со студий, я не откликался. И довольно долго. Потом случилось телевидение, я стал потихоньку привыкать к своей внешности, то есть, выражаясь языком профессиональным, «копил лицо», учился им манипулировать. И только после

выступлений по телевидению, да и то не сразу, согласился сыграть в картине Константина Худякова «Иванов, Петров, Сидоров», которую и считаю своей первой картиной. К счастью, этот фильм увидел Александр Митта и позвал меня к себе в «Экипаж». А уж после «Экипажа» я получил возможность выбирать роли сам.

1988 г.

«Экипаж» не вызывает у меня персонального уважения к самому себе, но уважение к Саше Митте, к команде.

Я в жизни не числил себя ничьей сексуальной грезой. Какой из меня супермен? До «Экипажа» я не на всяком пляже-то раздевался, а тут первый в нашем кино «голый» кадр, хоть и рыбка на первом плане. Первый постельный разговор.

Это сейчас мы уже рассмотрели, какие бывают голые женщины и даже мужчины, а тогда-то об этом никто не догадывался! Думаю, за то и полюбили, что первый.

Кино — это буквально опрокидывающее с копыт впечатление, когда видишь свое лицо два на три метра, ни в зеркале, ни на фото оно не кажется таким идиотским. Фальшивым.

Я все думал: неужели этот урод, и моральный тоже, может нравиться? Оказывается. Еще как!

Мало того, что все светофоры поразвинчивали на цветомузыку, письма шли потоком. Девушки слали фотографии усатых любимых и спрашивали: «Не правда ли, похож на вас?» Никого не хочу обидеть, но это действительно страна дураков.

1990 г.

Почувствовал ли я свой звездный час? Нет. Я всю жизнь мечтал сыграть Сирано де Бержерака, и трижды был в моей жизни случай, когда я мог бы это сделать. Но по разным причинам сорвалось. А сейчас перегорело.

Я старался никогда не хамить и не быть капризным. Надеюсь, что никто из тех, с кем мне довелось работать, не может пожаловаться на мой характер, на то, что я сходу говорил «нет», не выслушав резоны.

На мой взгляд, артист должен быть послушным. И, кроме того, ты видишь, к кому идешь сниматься и на какую роль. Либо не иди к откровенному дураку, чтобы потом не провоцировать его на скандал своим непослушанием, либо, если согласился, неважно, по каким причинам — за деньги или из страха перед простоем, терпи. Ты сам выбрал такое, ты читал сценарий, ты видел картины этого режиссера.

Мне, по счастью, везло. Меня привел в кино Костя Худяков, и первые пять картин я делал с ним. Он — человек мягкий, покладистый, талантливый, и вот на этом ощущении комфорта я и въехал в кинематограф.

Потом у меня был другой режиссер — Саша Митта — человек совершенно иного склада: взрывной, крикливый. Он иначе видит кино и совершенно по-другому снимает: выстраивает жесткую схему, расставляет людей. А заполнять оставленный вакуум ты должен сам. Репетиций у Митты почти нет, ему нужен результат: в конце концов, он пригласил профессионалов.

Сережа Соловьев, напротив, много ищет во время съемок, постоянно нащупывает какую-то мелодию. Он выстраивает свою киноживопись иначе. И если Митта работает такими грубыми, внятными мазками — ему прежде всего важна история, очень точная, американская, то Соловьев как бы импрессионист от кинематографа.