Чтение онлайн

В глубине болот, тянувшихся по обеим сторонам озера, рой месмердов почувствовал миг, когда полопались оболочки икринок. Вцепившись в ветви массивных водяных дубов, с серебристыми крыльями, неподвижно сложенными по обеим сторонам тела, они довольно потирали лапы, и в воздухе разливался низкий многотональный гул. Большинство из них были еще очень молоды, у них были твердые тела под плотными серыми одеяниями и переливчатые зеленые глаза. Гул нарастал, и к нему присоединился еще один, более звучный и глубокий голос. Из лесной чащи на юге показался их старейшина, его длинный живот подрагивал в такт молниеносным резким движениям крыльев, таким быстрым, что невооруженному глазу было бы трудно уловить их. Все месмерды представили перед своим мысленным взором лицо, фигуру, запах и эмоциональную ауру Мегэн Повелительницы

Зверей, ведьмы, погубившей их яйцебрата, и все до единого свежевылупившиеся нимфы месмердов впитали в свой общий разум этот образ, а вместе с ним и жажду мщения. Вскоре траур будет окончен. Как только нимфы вырастут и пройдут свой первый метаморфоз, они покинут Муркмайр и отправятся на поиски той, кто обманула и убила их брата. Если они погибнут, их яйцебратья, в свою очередь, встанут на их места и завершат общее дело, а каждое последующее поколение унаследует жажду возмездия.

Месмерды никогда ничего не забывали.

Потирая лапы в предвкушении этого момента, они так яростно затянули песнь ненависти, что вспугнули стаю снежных гусей, взлетевших с деревьев и закружившихся в воздухе, тревожно гогоча. На Башне, построенной на острове в самом сердце Муркмайра, Маргрит Ник-Фоган оторвалась от древней книги заклинаний и довольно прищурилась.

Изабо лежала на подушках, безучастно глядя в узкое окно в противоположной стене и прижимая левую руку к груди. Рука больше не болела, лишь тупо ныла временами, да мерзли пальцы, которых больше не было.

Комната, в которой она лежала, была увешана ветхими гобеленами, пол украшал толстый ковер, а в камине горел огонь. Изабо, всю жизнь прожившей в доме-дереве, это казалось почти немыслимой роскошью, и в другое время она от души наслаждалась бы уютом. Но сейчас на душе у нее было черно, и она никак не могла избавиться от этого гнетущего чувства, несмотря на все советы Кухарки Латифы и поддразнивания и смешки служанок, которыми она командовала. Все, о чем Изабо могла думать, это лишь о том, что по ее вине бесценный талисман Мегэн чуть было не попал в лапы Оула. Ее опекунша доверила ей отнести его из их секретного убежища в горах во дворец Ри, а она делала одну ошибку за другой. Сначала она спасла этого невежу-горбуна от Оула, потом украла собственного жеребца Главной Искательницы и приехала на нем в столицу провинции — город, в котором Главная Искательница Глинельда была правительницей. Потом ее пытали и приговорили к смерти. Ей постоянно снилось костлявое лицо Главного Пытателя и темная вода озера Тутан, куда ее бросили на съедение озерному змею. Изувеченная рука с недостающими пальцами точно укоряла ее, и она, прижимая ее к груди, сопротивлялась всем попыткам вовлечь ее в жизнь двора в Риссмадилле. Загадочный талисман, спрятанный в заглушающем мешочке из волос никс, забрала у нее Латифа, доверенное лицо Мегэн во дворце, и с тех пор Изабо больше не видела его и ничего не слышала о нем, хотя его отсутствие и отзывалось в ней постоянной ноющей болью и тоской.

В дверь резко постучали. Не дожидаясь ответа — а его вполне можно было и не ждать, ибо Изабо так и не ответила, — дверь распахнули, и в комнате появилась женщина средних лет с миской, над которой поднимался ароматный пар. Женщина была очень низенькой и толстой, с лицом, похожим на поджаристую булочку, двумя маленькими глазками-изюминками, аккуратным вишневым ротиком и носом-пуговкой. Говорить она начала еще до того, как вошла в комнату, и не закрывала рта все то время, которое она там пробыла.

— Ну что, все лежим, уставившись в стену, и жалеем себя, да? Жалость еще никого ни до чего хорошего не доводила, насколько мне известно. Пора бы тебе встать и заняться делами, поскольку безделье — это то, чего я всегда терпеть не могла и не вижу никаких причин начинать терпеть сейчас. Безделье вызывает разговоры, в особенности безделье, которому я потакаю, а нам не стоит давать пищу для разговоров, и так уже пошло слишком много слухов. Похоже, здешние пустоголовые девицы возомнили тебя романтической личностью, а я не могу этого допустить. Единственный способ заставить их прекратить строить догадки — это чтобы ты

спустилась в кухню и жила и работала вместе с ними. Кроме того, я ничему не смогу тебя научить, если ты так и будешь лежать здесь и страдать. Так что давай, поешь бульону, а потом вставай, надевай платье, которое я принесла тебе, и спускайся в кухню. Я пошлю одну их этих лентяек показать тебе дорогу, так что советую тебе быть готовой к тому времени, когда она придет, поскольку я не могу попусту тратить время, как ты.

Изабо ничего не сказала, отвернувшись к стенке и прижав руку поближе к телу. Латифа, не замолкая ни на секунду, поставила миску с супом на прикроватный столик, вытащила из комода серое платье, встряхнула его и положила на стул. Она бросила на Изабо пронзительный взгляд маленьких глазок, потом продолжила на одном дыхании:

— Вовсе незачем так изводить себя, милочка, и если ты еще немножко проваляешься в постели, то просто разучишься ходить. Лежебокам не место у меня на службе! Так что если хочешь получить ужин, тебе придется спуститься вниз и заработать его. Мне некогда таскать тебе подносы, и моим девушкам тоже.

Дверь за ней со стуком захлопнулась, и Изабо с силой вжалась в подушку. Почему они все не оставят меня в покое? Она снова почувствовала странный звон в голове и решила, что слышит слабые отголоски разговоров. Но это было невозможно, поскольку каменные стены были такими толстыми, что сквозь них не мог бы проникнуть ни один звук.

И снова Изабо на миг охватило пугающее ощущение, что она сходит с ума. Она сжала пальцы здоровой руки, решительно отключая свой разум. Этот страх часто мучил ее с тех пор, как она добралась до Риссмадилла. Очнувшись от лихорадки с ощущением полной ясности сознания, она подумала, что может слышать мысли всех окружающих ее людей. Чувствуя себя слабой и хрупкой, точно семечко бельфрута, она откинулась назад на подушки и погрузилась в самые глубокие тайники душ тех, кто ухаживал за ней, — в их тайные желания и ревности, их мелкую злость и предубеждения.

Позднее эта ясность исчезла, и она решила, что это чувство было всего лишь последствием лихорадки. Но оно вернулось опять — волнами звуков и мыслей, накатившими на нее, так что ей было никак не сконцентрироваться на том, что ей говорили другие. Временами это походило на два уровня разговора одновременно — то, что человек говорит, и то, что он при этом думает на самом деле.

За этими краткими моментами прояснений обычно следовала ужасная мигрень, при которой слова, образы, мысли и воспоминания, свой и чужие, проносились в ее мозгу вихрями мучительной боли. Тогда все, что Изабо могла делать, это лишь лежать и пытаться вспоминать тишину — тишину укромной долины, где она выросла, и тишину разрушенной Башни, где она встретилась с Селестиной. В такие моменты она прижимала пальцы ко лбу, пытаясь унять боль и звон, которые, казалось, сосредоточены были между ее бровями.

Раздался стук, и в дверь просунулась одна из служанок, любопытно блестя глазами. Это была хорошенькая румяная блондинка по имени Сьюки. Она завязала ленты своего льняного чепца под ухом, что придавало ей легкомысленный вид.

— Ну ты даешь! — воскликнула она. — До сих пор в постели! У тебя что, опять болит голова? Так госпожа Латифа даст тебе своего поссета, но я не стала бы заставлять ее снова подниматься сюда! Может быть, тебе помочь одеться, ведь тебе самой с больной рукой неудобно? Конюхи говорят, что было глупо с твоей стороны лишиться руки, спасая какого-то кролика, но мы с девчонками считаем, что ты очень храбрая...

Болтая так же беспрерывно, как Латифа, и, судя по всему, точно так же не нуждаясь в том, чтобы перевести дух, служанка отдернула простыни, стащила ноги Изабо с кровати и усадила ее. Потом бесцеремонно обтерла ее лицо влажным полотенцем и расстегнула пуговки ее ночной рубашки. У Изабо, казалось, не было никаких сил сопротивляться, точно так же, как и выполнять то, что ей говорили. Когда служанка обтирала ее, она взглянула на свое тело и пришла в ужас при виде того, как она похудела. Ее ноги превратились в худые голубоватые прутики, а все ребра выпирали над впалым животом. Так же ясно, как если бы служанка высказала это вслух, она услышала ее мысль: Бедняжка, просто смотреть страшно, одна кожа да кости...