Провокатор
Шрифт:
«Выдержав испытание, ты станешь великим героем, Грин, — торжественным тоном заявил не вовремя проснувшийся голос извне. — Я это предвижу».
«А я предвижу, что ты просто пытаешься меня подбодрить. Ведь твои предвидения избирательны и краткосрочны, ты сам говорил. Не трудись, я и без тебя знаю, кем стану и почему. Испытания тут ни при чем. Они закаляют характер и, как известно, делают нас сильнее, если не убивают. Но великим они никого не делают. Величие героя определяется величием его врагов, только и всего».
«Глубокая
«Жаль, не моя. И вряд ли она когда-то будет применима к моей скромной персоне. Я собираюсь лишь сделать то, для чего, видимо, и родился. Подготовить почву для того, кто сумеет сравниться с врагами».
«Нет, Грин, схалтурить не получится. Ведь врагом для тебя отныне становится почти весь мир. От Вики и бойцов Ворона до чужаков — Магнуса Арта Первого, главы змеиного клана, и Шу Лай Яна, главы клана виверров. А где-то между ними затаился еще и настоящий провокатор, тоже довольно крупная и коварная фигура. Тебе придется победить их всех. Людей — морально, чужаков — в бою. Ну, и кем ты будешь после этого? Разве не героем?»
«Все, хватит! Тошнит уже от пафоса. Не мешай арестовываться».
На самом деле Грина не тошнило. Да и если бы тошнило, он вряд ли заметил бы это. Конкретно в тот момент ему вообще было по барабану практически все, что с ним происходило, происходит и произойдет. Он временно плевал и на высокую миссию, и на величие врагов, и на предсказания мистических союзников. Когда он покидал кубрик, его волновало и мучило только одно: ему было очень стыдно перед Викой.
Даже когда за Грином захлопнулась тяжелая дверь карцера, в душе у него не появилось никаких эмоций, кроме стыда, а в голове никаких мыслей, кроме строчки из песни: «…Я пришел сюда сам, и мне не уйти, потому что именно здесь сходятся все пути…»
9. Москва, сентябрь 2014 г
Учитель постучал в дверь кубрика 112, подождал немного и постучал снова. Вика подошла только после третьей серии бодрых постукиваний. Она приоткрыла дверь на дюйм, заглянула в щелку одним глазом, но, увидев, что это Учитель, открыла дверь полностью.
— Входи.
— Ты готова?
Лейтенант вошел и смерил Вику оценивающим взглядом. Пока она была не готова ни к подвигам, ни к обороне. Стояла перед Учителем в трусах и майке, понурая, с всклокоченными волосами, припухшими веками и воспаленными глазками. Но вряд ли она недавно встала. Скорее не ложилась. Или легла, да так и проворочалась всю ночь без сна. Учитель молча покачал головой, открыл дверь в душ и отвел туда Вику за руку.
— Разденешься сама?
— Кофе сделай, если не трудно, — тихо попросила Вика и, не дожидаясь, когда Учитель выйдет из ванной, стянула майку и взялась за трусы.
Лейтенант покачал головой (ох, уж эти барышни в печали!), вышел на кухню и щелкнул выключателем чайника. В таком простецком отношении Вики к Учителю не было ничего особенного. Во-первых, он годился ей в отцы (в очень молодые, ему было чуть за сорок, а ей слегка за двадцать, но все-таки), во-вторых, они как-то сразу нашли общий язык, и,
Чайник вскоре вскипел, кофе растворился, а Вика все еще торчала под душем. Учитель ее не торопил. На прием к генералу Алексееву они шли без записи, поэтому в котором часу штабная охрана выставит их вон, в девять ноль-ноль или в полдень, не имело значения. Лейтенант не верил в успех безнадежной попытки прорваться к генералу и попросить у него защиты для Грина. Но ведь попытка — не пытка. Тем более когда друг просит поддержки, а в твоем распоряжении законный выходной.
— Афанасьева! — вдруг послышался из коридора голос Ворона. — Ты дома? В душе, что ли?
Воронцов прошел в кубрик, воровато оглянулся на входную дверь, затем на дверцу ванной, но вовремя заметил хозяйничающего на кухне Учителя и мгновенно переменился в лице, походке и жестах. Заодно явно изменил намерения.
— Привет, командир, кофе хочешь? — Учитель поставил три чашки.
— Не хочу. — Воронцов сунул руки в карманы и прислонился к кухонному косяку. — Проведать решил. Как она?
— Нормально, выживет.
— А ты чего тут, сопли ей утираешь?
— Кофе подаю. — Учитель поднял на Ворона насмешливый взгляд. — Ревнуешь, что ли?
— Чего? — Воронцов удивленно похлопал глазами.
— Ничего. — Учитель спрятал ухмылку. — Расслабься, командир, я для нее очень старый. Ты, кстати сказать, тоже.
— Я что-то не понял, Учитель, что за гнилой базар? — В голосе майора послышались нотки недовольства.
— Думаешь, не заметно, как ты на нее косишься? — Учитель махнул рукой. — Ладно, проехали.
— Нет, притормози, ничего не проехали. — Ворон наклонил голову и уставился, как одноименная птица, будто прицеливаясь, какой бы глаз выклевать этому слишком зоркому Учителю. — Говори, раз уж начал. Чего ты там заметил? Как я на нее гляжу?
— С мужским интересом. — Учитель налил себе кофе и уселся за столик. — Только не получится ничего, командир. Она Грина любит. Знаешь, что такое любовь?
— А-а, — Воронцов скривился, — не гони волну, лейтенант, какая любовь на войне?
— На войне с этим туго, — согласился Учитель. — Но случается. Мы собрались к Алексееву, пойдешь с нами?
— Почему через голову? — насупился Воронцов. — Устав забыли?
— Мы по личному. Вика хочет генерала к совести призвать, чисто по-человечески. Грин ведь жизнь ему спас.
— А генерал, думаете, с памятью поссорился? Только зря время потратите, да еще и личные дела себе попортите. Оно вам надо?
— Мне все равно, а Вике надо.
— И ты, как верный друг, решил ее поддержать, — констатировал Воронцов и хмыкнул. — Ну, и у кого из нас мужской интерес?
— В этом вся разница, Ворон, — спокойно ответил Учитель. — Я хочу помочь Вике парня из беды вызволить, а тебя ситуация вполне устраивает. Засудят Грина, влепят ему пулю в лоб, и все, Вика свободна, можно будет приударить, когда траур снимет.