Провинциал
Шрифт:
НЕНАВИЖУ
Ненавижу чванство, высокомерие и глупость. Не знаю, что поставить на первое место.
НЕНАВИЖУ В СЕБЕ
Не сказал бы, что что-то в себе ненавижу. Многое себе прощаю. Бывает иногда стыдно за какие-то поступки, но ненавистью я бы это не назвал.
СОВЕСТЬ
Есть.
УГРЫЗЕНИЯ СОВЕСТИ
Есть. Бывают время от времени.
СТИХИ НАИЗУСТЬ
Да! С большим удовольствием. И восхищением:
"Два чувства дивно близки нам.
В них обретает сердце пищу..."
Читал совсем недавно на пушкинских торжествах в Большом Болдине.
Хотя раньше, когда в
Свои стихи, когда я их писал, я знал, конечно, наизусть. Кстати, писал не только иронические стихи. Всякие. Даже очень личные. Лирику, так сказать.
На мой нынешний взгляд, они очень примитивные и непрофессиональные. Они были посвящены конкретным людям и сочинялись, что называется, "на случай".
В ранней молодости.
Все эти люди сегодня живы и счастливы.
АВТОРИТЕТЫ
Авторитетов очень много. Солженицын. Сахаров. Столыпин. Петр I. Александр II.
КУМИРЫ
Нет кумиров. Для меня это что-то вроде "факира на час". Признак восторженной сентиментальной натуры. Придумывать себе кумиров могут только наивные молодые люди. Я - нет. Уже - нет.
МОЯ НАУКА
Я занимался наукой около десяти лет. Это во-первых. Во-вторых, занятия наукой были весьма успешны. За неполные десять лет работы я написал около 60 статей, которые были опубликованы в самых солидных научных журналах, российских и западных. Многие считали, что из меня что-то получится. Так считал даже академик Гинзбург, который недавно прислал мне письмо. Даже не одно: сначала было письмо об опасностях коммунизма это, собственно, не письмо, а огромная статья. Гинзбург хотел, чтобы я дал заключение. А второе письмо - сугубо по физике. О сверхсветовых источниках.
У меня в мой "научный период" было довольно интересное положение: я был свободен и мог заниматься чем хотел. У меня не было узкого направления, где я должен был бы корпеть над какой-то конкретной задачей. Наоборот, был очень широкий выбор тем, и никто не ограничивал моих научных пристрастий.
Такая свобода, даже в науке, конечно, уникальна. Я благодарен своим учителям и коллегам, докторам Н.Денисову и В.Эйдману, за то, что они предоставили мне такую свободу (оба они уже умерли). Меня всегда больше интересовало не столько выяснение каких-то тонких нюансов, сколько яркие научные идеи. Моя особенность состояла в том, что иногда мне удавалось такие идеи высказывать. Идеи, которые, казалось, просто лежат на поверхности или носятся в воздухе, мне удавалось, во-первых, провозгласить, а во-вторых, реализовать.
МОЯ ЛЮБИМАЯ НАУЧНАЯ ИДЕЯ
Эта идея - хронологически последняя в моем научном периоде. Акустический лазер. Я предложил модель, состоящую из перегретого пара, смесь, которая в случае сильного охлаждения излучает очень мощный звук. Такой мощный, что может поразить даже человека. Воспринимается ли этот звук человеческим ухом, зависит от особенностей прибора. В принципе, как ни странно, это именно инфразвук, который обычный человек не слышит.
Прибор не стал оружием, потому что его не успели засекретить: я послал статью в зарубежный журнал.
Собственно, это не так уж важно. Многие научные идеи имеют общегражданское значение и плюс к тому используются военными. Чисто военных идей, как правило,
Эйнштейн же никогда не занимался атомной бомбой! И тем не менее основы его релятивистской теории легли в фундамент ядерной физики, в создание атомной бомбы. Поэтому идеи, в том числе и военные, которые переворачивают технологию вооружений, - такие идеи рождаются в умах вполне мирных людей. Не в касках. И вообще без погон. Серьезный прорыв в науке возможен только там, где есть фундаментальные исследования, и там, где есть свобода. И наоборот: там, где нет этих двух вещей, никогда не состоится прорыв. Могут быть усовершенствования, даже на уровне Ленинской премии, и тому подобное. Но гигантского прорыва быть не может. Такого, как создание ядерного оружия, нейтронного оружия.
А что касается судьбы моего акустического лазера, то эта идея стала очень широко известна. И в нашей стране, и за рубежом. Статьи публиковались в самых авторитетных журналах (даже в "Physical Review__, это самый крутой мировой журнал по физике, в нем печатались Эйнштейн, Ландау, Сахаров). Но эта идея - не именная.
Это вообще довольно странный механизм - как образуются имена у тех или иных событий или явлений. Например, когда мы придумывали наши областные облигации, никто не ожидал, что они будут называться "немцовками".
Я был бы счастлив, если бы этот акустический лазер назывался "лазером Немцова". На самом деле не всякий эффект называется именем своего автора. Статья называлась "Акустический лазер", под этим названием этот эффект и существует в науке. Название отражает существо дела, и все. Я не могу назвать свою собственную работу своим собственным именем. От меня это уже не зависит: как сложилось, так и сложилось. Действительно, механизм сложный и не очень понятный. Присвоение имени во многом зависит и от мироощущения автора, от того, насколько он озабочен собственной идентификацией.
Это вообще загадка для меня: как то или иное явление, и необязательно в науке, вдруг начинает иметь имя. Имя собственное. "План Маршалла", например. Мог бы называться, например, "План восстановления Европы". А называется "план Маршалла".
Много таких примеров.
Может быть, отчасти это зависит от благозвучности фамилии. Или от ее известности.
Я - ЧИНОВНИК
Нет, я не чиновник. Я - избранный губернатор. Это совсем другое качество. У меня нет никаких таких чиновничьих повадок, ни к кому я не должен приспосабливаться. До выборов, я имею в виду губернаторские, конечно, я был чиновником. Но стремление к независимости и свободе все равно проявлялось.
Да, конечно, я отдавал себе отчет в том, что в любой момент, в любую секунду я могу потерять свое место. Этот стул. Кресло. Но важнее другое: сознание того, что отвечаешь за многих и многих людей.
Я - СЕНАТОР
В очень небольшой степени чувствую себя сенатором. То есть человеком, который занимается общегосударственными проблемами, - так я это понимаю. Как ни странно, если я этим и занимаюсь, то в основном - вне стен Совета Федерации. К своему удивлению обнаружил, что иногда моя позиция имеет значение для многих миллионов людей в стране. Так я понимаю свое сенаторство.