Против всех
Шрифт:
Длинными ночами высасывала из него кровь, и Егорка больше не противился ее ненасытным ласкам. Любовная отрава растеклась, заполнила его жилы, и он чувствовал себя не человеком, а моллюском, даже посреди дня сотрясаемым ударами любовного тока. Жакин его жалел, но не пресекал затянувшееся баловство.
Вот и в магазине, затягивая ремни на торбе, беседуя с продавцом, он чувствовал тягучее размягчение в чреслах, и взор туманился видением минувшей ночи. Уснули с Ириной хорошо если часа на два, поэтому, наверное, хотя уловил неестественность в уклончивом поведении Олега, не придал этому
— Не желаете макарон итальянских? — жалобно протянул тот, когда Егорка уже повернулся уйти. — Спагетти — только вчера доставили партию. Жакин их уважает.
Егорке не хотелось заново развязывать мешок, но сказал:
— Давай три пачки, раз Жакин любит, — и опять мелькнуло в глазах Олега смутное, виноватое выражение…
Чуть отошел от магазина — стоит подкрашенная бабенка лет тридцати пяти, откровенная, как штопор. Раньше в Угорье таких не видали, а нынче — на каждом углу. В основном приезжие с Украины. Егорку она не интересовала, но девица заступила дорогу, уперла руки в бока.
— Гля, какой сокол! И бегом бежит. Да еще с полной сумкой… Дай бедной девочке рубль на похмелье. Дай!
Трата небольшая, Егорка дал. Женщина — цап, и в карман.
— Дай еще пять, а? Чтобы до нормы.
— Я бы дал, — сказал Егорка, — но деньги не мои.
Женщина подвинулась к нему, дыхнула перегаром.
— Не жмись, сокол. Секрет скажу. Ох, хороший секрет. Не пожалеешь.
— Секретов мне не надо. Обойдусь.
Женщина будто не слышала.
— Вон окошко видишь на втором этаже? Где желтая занавеска?
— Да, вижу. — Егорке никак не удавалось обогнуть красавицу. — Ну и что?
— Догадайся, кто в норке сидит?
— Пьяных не люблю, — сказал Егорка. — А ты на поддаче.
Женщина сделала резкое движение, прижалась к его боку.
— Дурачок! Там тебя гостюшка ждет… Издалека приехамши. Сказать, как зовут? Анечкой зовут, дурачок!
Егорке показалось, мощеная, пустая улочка вдруг выгнулась горбом.
Взлетел по деревянной лесенке на второй этаж и увидел: из двух дверей одна приотворена, как бы приглашая войти. Умом Егорка сознавал, что это ловушка, — откуда здесь Анечка, какая Анечка, зачем? — но это была такая ловушка, в которую двадцатилетний парень, даже обтесанный мудрецом Жакиным, не мог не попасть. Он толкнул двери и осторожно шагнул в полутемную, пахнувшую чем-то кислым прихожую. Вдалеке, в светлом пятне комнаты действительно, померещилось ему, сидела за столом какая-то девушка, но разглядеть толком не успел. Чудовищной силы удар обрушился сбоку на его непокрытую голову, и он, не успев охнуть, кувырком полетел прямо в тартарары…
Очнулся и обнаружил себя привязанным к железному стулу. Комната просторная, с тюлевыми занавесками на окне и с деревенской, пузатой печкой в углу. Народу в комнате много, Егорка сразу насчитал пять человек, среди которых попадались знакомые лица. Прямо перед ним покачивалась на высоких каблуках Ирина, но в каком-то не совсем узнаваемом виде: то ли ее избили, то ли, прежде чем запустить в комнату, измазали углем. На стульях у противоположной стены двое качков с кирпичными, невозмутимыми рожами, их незачем долго разглядывать, чтобы понять, чем они зарабатывают
Главный среди всей честной компании был, конечно, солидный, пожилой мужчина, усатый и прилично одетый, сидевший боком за столом с газетой. Изучал он, как ни странно, давно не виденный Егоркой «Московский комсомолец». Вся сцена имела ярко выраженный сюрреалистический оттенок.
Егорка потряс головой и с досадой определил, что сотрясение мозга, как минимум, у него уже есть. В уши словно свинца положили и видимость плохая, будто при мелком, густом дожде.
— Что же ты, Ирушка, — упрекнул он. — Продала все-таки нас?
— Нет! — воскликнула возлюбленная. — Нет, милый. Меня принудили, разве не видишь? Скоро, наверное, и вовсе убьют.
Тут подскочил от печки Микрон и с криком: «Дай его мне, суку!» — бешено замахал кулаками. Удары посыпались на Егорку, как из решета, и все увесистые, прицельные. Вместе со стулом он перевернулся на пол и лежа получил несколько добавочных тумаков. С трудом удержался в сознании.
Двое качков оттащили разбушевавшегося Микрона, и они же подняли стул и вернули Егорку в прежнее положение. От боли и мути у него перед глазами выросли высокие зеленые столбы с еловыми ветвями.
— Прямо боксер, — уважительно сказал он Микрону. — Но левый хук слабоват.
Мужчина за столом отложил газету и распорядился:
— А ну все брысь отсюда! Что за самодеятельность, честное слово.
Ирину, качков и Микрона тут же как ветром сдуло, и в комнате они остались вдвоем.
Мужчина несколько минут разглядывал его в молчании, а Егорка пытался справиться с поднимавшимися из глубины желудка волнами тошноты.
— Что, больно? — сочувственно спросил мужчина.
— Ничего, терпимо. А вы кто?
— Я-то? Что ж, давай познакомимся. Зовут меня Иван Иванович, наверное, Иришка про меня рассказывала. Вот, понимаешь, бросил все дела и приехал специально с тобой побеседовать. Цени, Егор.
— Чего-то это не похоже на беседу.
— Ну почему… Беседы бывают разные, все зависит от твоей доброй воли. Ответишь на пару вопросов, отпущу. Может, еще и премию выдам за добровольное сотрудничество. Начнешь вилять, тогда извини, брат. Тогда все, что с тобой произойдет, впрямь трудно будет назвать беседой. Но надеюсь, до худого не дойдет. Глазенки у тебя разумные, и пожить, наверное, охота.
Егорка сморгнул зелень с век и увидел собеседника отчетливее. Ничего устрашающего в облике Ивана Ивановича не было. Пожилой, усталый человек, измотанный повседневными хлопотами, но сохранивший интерес к жизни. Лоб высокий, крутой, как у дауна. Напомнил он Егорке учителя математики из федулинской школы, который имел странную привычку в минуту раздражения грызть классный мелок. За то и прозвище у него было — «Вова-грызун».
— Пожалуйста, спрашивайте, — сказал Егорка. — Но хотелось бы сперва водицы попить. Очень во рту спеклось.