Простой план
Шрифт:
Печаль. Пожалуй, именно это чувство определяло в тот момент мое душевное состояние. Возникло ощущение, будто в груди внезапно созрела злокачественная опухоль, которая давила на легкие, лишая их возможности черпать воздух, так что мне пришлось заглатывать его самому, широко открывая рот. Я по-прежнему был согласен с Сарой в том, что мои действия диктовались крайней необходимостью: ведь, не убей я Сонни и Джекоба, нас бы непременно поймали и отправили за решетку, так что речь шла о самосохранении. И в то же время душой я протестовал против того, что произошло. Я попробовал представить боль, которую испытывал Джекоб, нашпигованный трубками, с изодранными внутренностями;
Я вдруг понял, что Джекоб, по сути, был наивным ребенком. И, что бы Сара ни говорила о случайностях, необходимой самообороне или отсутствии выбора, в том, что произошло с Джекобом, виноват был только я. Я был убийцей, и нечего закрывать на это глаза. На мне лежала ответственность за все, что случилось, на мне лежал тяжкий грех.
Минут десять, может, и пятнадцать я сидел на кровати и плакал, закрыв лицо руками. И совершенно неожиданно для себя самого почувствовал, что слезы приносят облегчение; ко мне вернулись силы, я словно очистился от грехов своих и тут же начал успокаиваться. Я затих, как после приступа рвоты; тело мое, повинуясь собственному желанию, просто перестало сотрясаться от рыданий.
Я выждал какое-то время, но слезы больше не приходили. За окном совсем стемнело. Я слышал, как наверху, над моей головой, кто-то расхаживает взад-вперед по комнате. Половицы громко поскрипывали под тяжелыми шагами. Время от времени за окном раздавался шум от движения автомобилей по Мейн-стрит. Еле слышно потрескивала отопительная батарея.
Я вытер лицо рукой. Свернув эскиз, я вложил его обратно в книгу, бросил ее на дно чемодана и захлопнул крышку. Занимаясь упаковкой вещей Джекоба, я засучил рукава; теперь же аккуратно опустил их и расправил, застегнул манжеты.
Меня чуть пошатывало и немного мутило, как будто я не ел целый день. Я даже начал ощущать, как давит на тело одежда. Лицо мое было еще влажным от слез, и, пока они подсыхали, кожа слегка натягивалась. На губах чувствовался солоноватый привкус.
Еще до того, как подняться с кровати, я уже решил для себя, как реагировать на минутную слабость, которую я допустил в этот вечер. Пусть это останется аномалией, эпизодом в моей жизни, крошечной лагуной отчаяния, в которую я нечаянно плюхнулся, но все-таки сумел выкарабкаться. Саре я ничего не расскажу, сохраню все в тайне. И, когда это повторится, а я не сомневался, что так и будет, я сумею убедить себя в необходимости смириться с тем, что произошло. Что сделано – то сделано, и, только усвоив это, можно жить дальше, приняв смерть брата как неизбежность. Иначе, если уступить отчаянию и боли, печаль может медленно перерасти в сожаление, сожаление в упрек, а упрек в конце концов породит жажду понести наказание. И это отравит мою жизнь. Мне необходимо было обуздать эмоции, загнать их в самые потаенные уголки сознания.
Через минуту-другую я уже был на ногах и надевал куртку. Потом прошел в ванную и умылся. И наконец, заперев за собой дверь, понес чемодан и коробку с постельным бельем к машине.
Приехав домой, я оставил коробки на заднем сиденье. Я знал, что вытащить их сейчас равнозначно тому, чтобы выбросить, а я еще не был морально готов к этому.
Пожалуй, единственным существом, кто вместе со мной скорбел по кончине Джекоба, был Мэри-Бет. За те несколько недель, что он пробыл в нашем доме, с
Сара волновалась за Аманду, опасаясь, что собака может броситься на ребенка, и я решил, что лучше держать Мэри-Бет на улице. По утрам, уходя на работу, я стал привязывать его бельевой веревкой к стволу боярышника, что рос во дворе нашего дома, а на ночь запирал в гараже. Новый распорядок, казалось, еще больше злил собаку. Целый день пес сидел на снегу во дворе дома и лаял на проезжавшие мимо машины, на детей, поджидавших на углу школьный автобус, на почтальона, совершавшего свой ежедневный обход. Постоянно дергая веревку, он стер себе шерсть, и на загривке появились проплешины. По ночам, запертый в гараже, он выл – подолгу и протяжно, и вой эхом разносился по спящей улице. Среди соседских ребятишек поползли слухи о том, что наш дом наводнен привидениями и ночью воет вовсе не собака, а призрак моего брата.
Аманда, словно переняв от собаки дурной нрав, стала раздражительной, крикливой, несговорчивой. Плакала она теперь еще больше, и в голосе ее появились резкие нотки, как будто она жаловалась на настоящую боль, а не просто на дискомфорт. Она стала настолько привязана к матери, что, если не видела Сару, не чувствовала ее прикосновения, не слышала ее голоса, тут же заливалась громким плачем. Совпадение жутковатое – но только плюшевый мишка Джекоба мог немного успокоить девочку. Как только начинал петь мужской голос, малышка замирала, и ее тельце, казалось, прислушивалось к словам песенки, запоминало мелодию.
«Братец Жак, братец Жак…»
И лишь ночью, когда становилось уже совсем темно и Аманде очень хотелось спать, мне удавалось угомонить ее.
После долгих уговоров я продал грузовик Джекоба магазину «Рэйклиз» и теперь каждое утро, приезжая на работу, видел его запаркованным на улице, набитым мешками с зерном.
Неделю спустя ко мне на работу заглянул шериф. Его интересовало, что я намерен делать с ружьем Джекоба.
– Сказать по правде, я как-то не задумывался над этим, – сказал я. – Наверное, продам.
Шериф сидел в кресле возле моего стола. На нем была форма, поверх которой он надел темно-зеленую полицейскую куртку. Фуражку он держал на коленях.
– Я так и думал, что ты захочешь продать его, – подхватил он. – Может, ты позволишь мне первому предложить тебе цену?
– Вы хотите купить его?
Он кивнул головой.
– Я давно ищу хорошее охотничье ружье.
Мысль о том, что он может завладеть ружьем Джекоба, повергла меня в некоторое уныние и заронила в душу тревогу. Как бы там ни было, но ружье представляло собой вещественное доказательство, и мне не хотелось, чтобы оно досталось Карлу. Но для отказа у меня не было никакого подходящего предлога.
– Я и не собираюсь торговаться, Карл, – сказал я. – Называйте цену, и ружье ваше.
– Как насчет четырехсот долларов?
Я вяло махнул рукой.
– Отдаю за триста.
– Ты не слишком ловкий коммерсант, Хэнк, – улыбнулся он.
– Я бы ни за что не позволил себе драть с вас три шкуры.
– Четыреста долларов – цена разумная. Я знаю толк в ружьях.
– Ну, хорошо. Как вам будет угодно. Но учтите, что я отдавал его вам за триста.
Карл нахмурился. Я чувствовал, что ему не хотелось переплачивать, но он сознавал, что сам загнал себя в ловушку и теперь придется выкладывать четыре сотни.