Проснись в Никогда
Шрифт:
– Марта!
Она не остановилась, сделав вид, что не слышала.
– Марта! Погоди! – крикнула я вновь.
Она остановилась и обернулась, судя по всему недовольная тем, что ей помешали.
– Я беспокоюсь за них, – сказала я.
– И что? – кивнув, спросила она.
«И что?» Я могла лишь молча смотреть на нее, чувствуя, как по лицу и плечам стекает дождевая вода. Неужели она не видит, что происходит? Неужели ей все равно?
– Они сходят с ума. Они перестали воспринимать происходящее всерьез. Я не знаю, что делать.
Марта
– Это часть принятия.
– О чем ты?
– Когда преступника приговаривают к пожизненному заключению, вероятность психического срыва в первый год составляет девяносто четыре процента. – Она снова пожала плечами. – Просто оставь их в покое.
– Ну уж нет. Мы должны быть заодно.
К моему изумлению, она еще раз неловко пожала плечами и двинулась прочь.
– Куда ты? – крикнула я; Марта не ответила. – Мне нужна твоя помощь! Пожалуйста! Неужели ты не хочешь выбраться отсюда?
Она на ходу вскинула руку, как родитель, пытающийся мягко урезонить впавшего в истерику ребенка, – и пошла дальше.
Мы были горсткой уцелевших после кораблекрушения и плыли по бурному морю. А теперь они вынуждали меня выпустить их руки, чтобы они могли скрыться в волнах и пойти ко дну.
Мне суждено было остаться здесь навсегда.
Здесь, в Никогда, где я уже не стану взрослой.
Никогда не обзаведусь семьей.
Никогда не влюблюсь.
Я была бессмертным вампиром, не получая от этого никаких плюшек. Ни завораживающей красоты, ни золотистых глаз и мерцающей кожи, ни способности бегать со скоростью триста миль в час и переворачивать машины.
Я была призраком, лишенным сверхъестественных способностей. Я не могла включать и выключать телевизор без всяких приспособлений или вращать головы фарфоровых кукол на триста шестьдесят градусов, доводя нормальных людей до нервного срыва. Я не могла вселиться в младенца, привести его в зомби-транс и заставить выйти в гостиную посреди ночи, чтобы его запечатлела какая-нибудь дрожащая камера.
Я была тикающими часами в мире, где не существовало времени.
Без времени все теряло смысл. Никогда прежде я не осознавала, насколько ход времени важен для поддержания интереса к чему бы то ни было. Он задавал конечный срок, запал, темп, азарт. Без него все стояло на месте, дожидаясь непонятно чего.
В самые черные моменты я думала о Джиме.
Я приехала в Уинкрофт, желая выяснить, что с ним случилось. Теперь даже этот вопрос, который весь прошлый год неотступно крутился у меня в мозгу, побледнел и скукожился перед лицом Никогда, точно гусеница на асфальте под палящим солнцем.
В тот вечер, когда мы поссорились, произошло вот что. Я вернулась из кино и едва переступила порог, как услышала вопли, доносившиеся со второго этажа. Я бросилась вверх по лестнице. Судя по всему, они заперлись в ванной, примыкавшей к хозяйской спальне.
Я постучалась:
– У вас все в порядке?
В ответ послышались приглушенные
– Скоро уже голосование.
Снова смех.
– Эй?
Дверь распахнулась. На пороге стояла Уитли, в большом, не по размеру, красном вечернем платье со стразами. Ее жирно и небрежно подведенные глаза налились кровью. На бортике ванны, точно обессилевшая пантера, висел Киплинг. Кэннон сидел на туалетном столике с банданой, повязанной лихо, на пиратский манер. Судя по раскрасневшимся лицам и куче пустых бутылок из-под «Дом Периньона», беспорядочно разбросанных по кафельному полу, они были пьяны в дым.
– Приветствуем тебя, Сестра Би, – церемонно обратилась ко мне Уитли. – Мы не намерены в нем участвовать. Никогда.
– Что?
– Мы не будем голосовать. Мы останемся в Уинкрофте до скончания веков. Ясно? – При виде выражения на моем лице она закатила глаза. – Господи, Би, хватит уже нянчиться со всеми вокруг. Можешь изображать из себя самоотверженную святошу хоть до посинения – все равно тебя не выберут. И вообще, скорее черви сожрут мой труп, чем я дам какой-то паршивой матери Терезе шанс остаться в живых. Это идет вразрез с моей жизненной философией. Чтобы жить, нужно хорошенько вываляться в грязи. Если ты ни разу не падал в грязь, то, считай, ничего в жизни не сделал.
– Я не мать Тереза и не святоша. И вообще, не такая уж я и хорошая.
Она взмахнула рукой, точно отгоняла муху, развернулась и стала лениво рассматривать свое отражение в зеркале.
– Суть дела не в голосовании, – продолжила я, – а в том, чтобы держаться вместе. Мы можем навсегда потерять друг друга. Помнишь, что Джим говорил о дружбе? О нас? Если у нас что-то есть, говорил он, то это верность друг другу, которая способна противостоять любым испытаниям.
Уитли закусила нижнюю губу, изо всех сил стараясь не рассмеяться.
– А ты до сих пор его любишь. Вот это да! Ты ни на кого больше не смотрела. И до сих пор не смотришь, хотя он давным-давно мертв. Кстати, ты никогда не задавалась вопросом, почему он выбрал именно тебя? Из всех девчонок в школе?
Она пальцем стерла с подбородка размазавшуюся помаду. Я собралась с духом, прекрасно зная, что за этим последует. Ее истерики всегда начинались именно так: она делала эффектное заявление, точно матерый прокурор, всецело завладевший вниманием присяжных, чтобы с помощью идеально продуманного набора слов разделать обвиняемого под орех.
– Он выбрал тебя потому, что бриллиант в невзрачной оправе всегда выглядит ярче.
Я ничего не ответила, изо всех сил напоминая себе: не стоит принимать близко к сердцу все, что Уитли несет в запале. И все же мое лицо запылало, а в голове нервно зазвучал тоненький голосок: «Это неправда».
– Я не согласен, – нахмурился Кэннон. – Проблема всегда была в том, что это ты страдала по Джиму.
– Он прав, – еле ворочая языком, подал голос Киплинг. – Это всем бросалось в глаза, малышка. Как бородавка на большом пальце ноги спасателя в общественном бассейне.