Прощай, Гульсары !
Шрифт:
Сначала попутные машины не попадались. А потом я пропустил одну, не поднял руку. И сам перепугался. Зачем я это делаю? Вот тут и начались мои мучения. Машины шли, а я все откладывал. Сейчас, думаю, следующую машину остановлю, и снова рука не поднималась. В жар бросило меня. Она ждет там, надеется. Противен стал сам себе, а поделать ничего с собой не могу. Шагаю по дороге взад-вперед. Какие-то оправдания, причины нахожу. То кабина холодная – стекла выбиты, то машина не та, то шофер не приглянулся – лихач, а может, подвыпивший. А когда машины шли с занятыми кабинами, радовался, как мальчишка. Только не сейчас, только бы еще немного,
Эх, наказанье, лучше бы я сразу привел ее к дороге и отправил! Часа три я так шагал и топтался на месте. Возненавидел себя. Нет, думаю, приведу ее и при ней остановлю машину. Иначе ничего не получится. Пошел назад к дому. А она уже выходит из дверей, истомилась в ожидании. Мне стало стыдно, глянул на нее, как провинившийся мальчишка.
– Заждались? – пробормотал я. – Машин нет попутных, не то что нет, неподходящие вроде. Вы извините… Не подумайте чего-нибудь… Ради бога, зайдите на минуту в дом. Очень прошу вас!
Она удивленно и грустно посмотрела на меня. Молча вернулась в дом.
– Вы жалеете меня? – спросила она.
– Нет, не потому. Понимаете… Боюсь за вас. Трудно придется. Как жить будете?
– Работать буду. Мне не привыкать.
– Где?
– Где-нибудь устроюсь. Но назад не вернусь и в аил не поеду. Буду работать и жить.
Я замолчал. Что я мог возразить? Она сейчас ни о чем не думала. В ней говорили обида, гордость. Эти чувства гнали ее неизвестно куда. Но ведь легко сказать – буду работать и жить. Не так-то сразу это получится. А неволить человека нельзя.
Мальчик потянулся ко мне. Я взял его на руки. Поцеловал, а сам думаю: «Эх, хорошенький ты мой, придется нам сейчас расстаться. Дорогим ты мне стал, как свой, родной…»
– Ну что ж, пойдемте, – тихо сказал я.
Мы встали. Я понес малыша, но в дверях остановился.
– А работа и у нас найдется, – проговорил я. – Можете жить и работать. Квартирка есть небольшая. Правда, оставайтесь. Не спешите. Уехать всегда успеете. Подумайте…
Она сначала не соглашалась. Но в конце концов я убедил ее.
Так Асель с сынишкой Саматом остались у нас на дорожном участке.
Комнатушка, что пристроена во дворе, была холодной, и я настоял, чтобы Асель с сыном поселилась в моем доме, а сам перебрался в пристройку. Меня это вполне устраивало.
С той поры жизнь моя стала иной. Ничего будто не изменилось, я по-прежнему оставался один, но ожил во мне человек, отогрелась душа после долгого одиночества. Конечно, и раньше я был среди людей, но можно жить с ними бок о бок, работать, дружить, делать общее дело, помогать и принимать помощь, и все-таки есть такая сторона жизни, которую ничем не заменишь. Привязался я к малышу. В обход иду, укутаю его потеплей и беру с собой, ношу по дорогам. Все свободное время проводил с ним. Не представлял, как жил раньше. Соседи мои – люди хорошие, добры были и с Асель, и с Саматом. Детей кто не любит? А Асель, душевная, открытая, быстро прижилась на участке. А я прикипел к малышу еще из-за нее, Асель. Что скрывать; и от себя-то не скрыл, как ни пытался. Полюбил я ее. Полюбил сразу, на всю жизнь, всей душой. Все прожитые в одиночестве годы, вся тоска и страдание, все, что было
Время шло понемногу. Самат подрастал. Ох и шустрый, славный карапуз. Не знаю, научил его кто или сам он, только стал называть меня папой. Как увидит, бросается на шею: «Ата! Ата!» Асель задумчиво улыбалась, глядела на него. А мне и радостно и больно. Рад бы ему отцом быть, да что поделаешь…
В тот год летом как-то раз ремонтировали мы дорогу. Машины шли проездом. Асель вдруг крикнула одному шоферу:
– Эй, Джантай, остановись!
Машина проскочила с разгона и затормозила. Асель побежала к шоферу. О чем они там поговорили, не знаю, но услышал, как она вдруг крикнула:
– Врешь ты! Не верю! Уезжай отсюда! Уезжай сейчас же!
Машина пошла дальше, а Асель кинулась через дорогу и побежала домой. Кажется, плакала она.
Работа валилась из рук. Кто он? Что сказал ей? Всякие сомнения и догадки одолевали. Не утерпел я, пошел домой, а Асель не выходит. Вечером я все же зашел к ней.
– А где Самат? Соскучился я по нем!
– Вот он, здесь, – уныло ответила Асель.
– Ата! – потянулся ко мне Самат. Я поднял его на руки, забавляю, а она сидит печальная и молчит.
– Что случилось, Асель? – спросил я.
Асель тяжело вздохнула.
– Уеду я, Баке, – ответила она. – Не потому, что мне здесь плохо. Я вам очень благодарна, очень. Но только уеду… Куда глаза глядят, сама не знаю куда.
Я вижу, действительно может уехать. Мне ничего не оставалось, как сказать правду:
– Что ж, Асель, задерживать не имею права. Но и мне не жить здесь. Придется уйти. А я уже один раз покидал пустое место. Да что тут объяснять!.. Сама знаешь, Асель. Если ты уедешь, для меня это будет то же самое, как тогда на Памире. Подумай, Асель… А если вернется он и сердце позовет назад, то мешать не буду, ты всегда свободна, Асель.
С этими словами я взял Самата на руки и пошел по дороге. Долго ходили мы с ним. Ничего не понимал он, малыш мой.
Асель пока от нас не уезжала. Но о чем она думала, что решила? Высох я за эти дни, почернел лицом.
И вот как-то в полдень вхожу во двор, смотрю, Самат по-настоящему пытается ходить. Асель поддерживает его, боится – упадет. Я остановился.
– Баке, а сын твой уже ходит, смотри! – радостно улыбнулась она.
Как она сказала? Сын твой! Я бросил лопату, присел на корточки и поманил к себе малыша:
– Тай-тай-тай, верблюжонок мой! Ну иди ко мне, топай ножками по земле, смелей топай!
Самат раскинул руки.
– Ата! – ковыляет ножками, бежит.
Я подхватил его на лету, высоко вскинул над собой и крепко прижал к груди.
– Асель! – сказал я ей. – Давай устроим завтра праздник «разрезания пут» для детворы. Ты приготовь веревочку из белой и черной шерсти.
– Хорошо, Баке! – засмеялась она.
– Да, да, обязательно из белой и черной шерсти…
Я сел на лошадь, поскакал к друзьям-скотоводам, кумыс привез, свежего мяса, и на другой день мы пригласили соседей на наш маленький праздник «разрезания пут».