Чтение онлайн

– Я замурован, - сказал он мне в больнице.

Но на этой фотографии он и замурован и свободен. Что и отличает его жизнь.

Накануне смерти, проснувшись после тяжелого укола, он сказал:

– Ночью меня водили на допрос... Скажите, я никого не предал?

Вот о чем думал он в последние часы жизни. Не о себе.

Он лежал распростертый на больничной железной кровати, которая была ему и коротка и узка, временами то приподымая голову, то вдавливая ее в подушку, и не находил себе места.

Корпус

был старый, деревянный, одноэтажный с высоким крыльцом и небольшим коридорчиком, прямо ведущим к палатам. Василий Семенович лежал спиной к окну, за окном шумели густые зеленые листья деревьев. Дом был в глубине двора на границе между 2-й и 3-й Градскими больницами.

– Если бы вы знали, сколько страданий в этой тихой больнице, - сказал он однажды, когда я села около кровати, как всегда подвинув стул, стоящий у стены.

Он ведь лежал, не вставая, не выходил никуда, не говорил почти ни с кем из посторонних, а эту разлитую боль чужую чувствовал, как свою.

Про всех и все спрашивал у меня - отчетливо и ясно.

– Как Светлов?
– каждый раз начинал с этого вопроса наш разговор, после того как узнал, что Михаил Светлов тоже лежит в этой больнице.

Я не говорила ему, что палаты их рядом, стена к стене, потому что Светлов был болен давно и Василий Семенович мог знать, что у него.

– Два богатыря, - сказал Светлов, узнав об этом, незримом для них, буквальном соседстве.

В последние дни в минуты затемнения после уколов возникала эта тема:

– Мне надо встать, но у меня перебиты ноги...

И голос его звучит до сих пор:

– Помогите мне отсюда уехать!

И снова:

– Помогите мне эвакуироваться отсюда. Мне надо отсюда уехать, а то я могу умереть здесь.

И лежит, вжимаясь богатырски несчастным телом в эту кровать, упираясь ногами в решетку, раскинув длинные, ставшие такими худыми руки. И хочет вырваться из заколдованного круга, в который он неизвестно почему, в награду за свою жизнь, попал.

И спрашивает меня:

– Вы можете помочь мне собраться? Вы можете помочь мне уехать?

В день смерти:

– Ужасно, что я проснулся...

– Но вы сейчас заснете опять.

– Кончился билет, я не смогу больше ехать.

И я говорю такую глупость: "Ничего, мы купим еще один билет..." Такую дикость говорю. А он ведь понимает все - по глазам, словам, голосу. Но секунду успокоения приносят мои слова - одну маленькую секунду, а их осталось считанное число.

– Вы хотите поехать в Волгоград?
– вдруг неожиданно и четко спрашивает он.

– С вами, конечно, - громко отвечаю я, сжавшись в комок от напряжения.

Так в последние часы своего последнего дня он сказал - Волгоград. Именно Волгоград!

И я вспомнила, как приехала к нему с версткой рассказа "Дорога"

в квартиру на Беговой. И он так искренне обрадовался верстке: казалось, был просто счастлив. И сказал приблизительно так: для него верстка, как для Робинзона асфальт. Или, может быть, чуть по-другому: что смотрит на нее, верстку, как Робинзон - на асфальт.

А потом сказал, улыбаясь:

– Как вам нравится, что у Сталина осталось только два защитника?

– Кто же это?
– спросила я.

– Я, - ответил он, - и Виктор Некрасов.

Оказывается, они - единственные из писателей, кто не дал при переиздании книг переименовать Сталинград - в Волгоград.

А сейчас он сказал - Волгоград, будто прощался с городом в чистом его виде, без сталинского насильственного порабощения города себе. И повторил снова, что надо ехать в Волгоград.

– Пойдите, устройте все, - задыхаясь от кашля, с алыми от кровохарканья губами, отрывисто произносит он.
– Вы можете пойти за такси?

– Конечно...

– Я хочу, пойдите за такси, я вас прошу.

Я даже выхожу в коридор. Он успокаивается немного.

Потом:

– Вот и хорошо, - говорит он.
– Мы обязательно отсюда уедем.
– Даже как будто обнадеживая меня.

Потом он просил не забыть "квитанции". Чтобы я пошла и нашла "квитанцию", очень важная для него квитанция, она особенно мучает его. Тогда я не могла понять, а позже стала думать и поняла, что это - "ордер на арест", протокол об изъятии романа...

Но сознание его замутнялось, как я уже писала, только после очень сильного наркотического укола. А вообще - ясная голова, ясный, как всегда, ум, огромная душа, его неповторимая (до последних минут) речь.

За два дня до смерти, в пятницу, когда я дома на листочке написала про него: "Плохо, очень плохо, ужасно", он встретил меня словами:

– Расскажите, что же случилось нового?

Этим вопросом - по-разному, в разной форме и разными словами - он встречал меня всегда.

В этот день в пятницу я стала предлагать: может быть, чаю... Он просит минеральной воды, а потом в ответ на мои напоминания - чаю с яблоком.

– Чего бы вам еще хотелось?
– спрашиваю я.

И он серьезно, после большой паузы:

– Множество вещей, - это, повторяю, за два дня до смерти.

В другой раз на этот же вопрос:

– Окончательной ясности.

Накануне смерти:

– Так вам удобнее?

С хрипом и болью:

– Более или менее.

– А так хорошо?

– Хорошо, - отвечает он, растягивая это слово.

После паузы:

– Не дай бог...

Свою старую приятельницу (в часы ее дежурства) в момент оптимистических речей по поводу его здоровья он прервал вопросом: