Чтение онлайн

Через день томские газеты сообщали, что Анатолий Пепеляев с Рудольфом Гайдой формируют в Томске сибирскую армию, в которую вошла подготовленная Анатолием Николаевичем первая штурмовая бригада. Утверждено знамя армии. Бело-зелёное, с золотой каймой и с золотым крестом в центре.

Город убирал с улиц трупы. А ниже по течению Томи у загородной пристани под названием Черемошники вылавливали трупы расстрелянных большевиками людей. Выловили и Златомрежева. Начальник

следственной команды изумился:

— Смотрите, священник, в рясе, с крестом!..

После опрошены были свидетели казни, составлены протоколы. Убитого священника погребли в ограде Богородицко-Алексеевского монастыря и через неделю на том месте стоял уже массивный крест, и плита лежала, гранитная, с выбитой церковно-славянской вязью на ней.

Здесь привычно сгрудилась нищая братия, старицы и старики, и всякого рода оборванцы, встречая каждого входящего разнообразными жестами и возгласами смысл которых был один.

Коля Зимний стоял возле надгробия, у подножия которого разместился Федька Салов со своими костылями и георгиевскими крестами. Федька раскачивался от скуки, повторяя нараспев занудливо и равнодушно:

— Он меня благословил! Век буду за него Бога молить. Да сгинут аспиды в геенне огненной…

Салов оброс бородой сверх меры, и глаза запали от тоски подневольности и постоянных попыток успокоения мятежной души низкопробной табачной брагой.

Коля почувствовал чью-то руку на плече. Обернулся. Увидел Фаддея Герасимовича:

— Праведники да утешатся на небеси, а нам грешным надо за них молиться. Я так и думал, что возле этой церкви тебя встречу.

— Здравствуйте, Фаддей Герасимович, я рад! Значит, не солгал Криворученко, действительно освободил вас. Обещал я помочь купить вам корову, помню, только к купцу за деньгами не сходил. Такая нынче круговерть.

Хромой старик взял его под руку, отвел от церкви в сторонку, сказал вполголоса:

— Мамка твоя на мой двор объявилась. Плакала и умоляла сказать ей, что с подкинутым ею младенчиком стало.

— Где она? — бледнея, воскликнул Коля.

— Не волнуйся ты так. Живёт она на Войлочной заимке, у Бабинцева. Не отпускают её. Вроде отступного просят, много потратились на неё.

Коля потупился:

— Непонятно всё это. Я думал, что я сын офицера, даже, может, дворянина… вы говорили, как нашли меня: пеленки на мне были дорогие, кружевные, да кольцо золотое к пальцу ниточкой привязано.

— Истинно так! Да ведь мамка твоя и вправду с офицером тебя нажила. Да только уехал он. Свой животик растущий она как-то утаила от всех на заимке, где вроде бы сердце тайгой лечила. Там тебя и родила, да к нам и подбросила. Потом выдали её замуж. А родичи жениха все — люди старого закона. После брачной ночи положено женскую рубаху на крыльцо вывешивать. Вывесили — ни одного красного пятнышка. Тут твою мамку и выгнали с позором. Пошла она топиться. А один жульман нырнул, да и вытащил Анну Петровну бедняжечку.

Теперь у Бабинцева в услужении. И выпивать велят, и волю их исполнять. Где, говорит, мой сыночек, пусть придёт, пусть спасет.

Коля опять вспомнил, как он ходил к купцу

Туглакову за деньгами. И тот сказал, что, да, действительно, обменял Колины царские деньги на Керенские по курсу. И вручил Зимнему два тяжелых рулона.

— Во! — сказал Туглаков, новые! Чуешь, как краской пахнут? Еще даже неразрезанные. Сам будешь отрезать по надобности твоей.

— Да ходят ли эти деньги? — засомневался тогда Коля. — Почему сменяли не на золото, как говорили?

— Золото народ спрятал. А деньги. Не сомневайся, керенки самые последние деньги, которые властями выпущены, стало быть, ходят. Иди, трать поскорей. Время дикое.

Коля тут же отнес один рулон керенок Фаддею Герасимовичу, чтобы старик купил себе корову. И попросил старика, чтобы тот отвел его на Войлочную заимку к матери Анне Петровне.

На заимке их встретили лаем огромные лохматые собаки. Некоторые лаяли из подворотен, а иные — с крыш небольших избушек. Немало собак бегало и по улице. Фаддей Герасимович хотел, было, подобрать палку побольше размером, но Коля воспротивился:

— Что вы! Это еще хуже! Сожрут вместе с палкой.

— Где здесь дом Бабинцева? — спросил Фаддей Герасимович старушку, сидевшую на лавочке.

— Бабинцева? — переспросила старушка, сунула в рот два пальца и оглушительно свистнула. Тотчас появились два паренька в кепках набекрень, так, что один глаз был закрыт кепкой, а второй едва выглядывал из чёлки, оба они сплюнули сквозь щели зубные, так, что слюна длинной струйкой почти долетела до пришлых. Парнишки, поплевывая, напевали жалобную песню:

Течет речка вдаль, в урман, Моет золотишку, А молоденький жульман Заработал вышку. А молоденький жульман Заработал вышку!

— Вам чего тут надо, фраера задрипанные? — спросил один паренек, второй достал из кармана финский ножик и стал пробовать острие на ногте.

— Я маму, Анну Петровну, видеть хочу, а — она, как мне сказали, в доме Бабинцева живёт, — вежливо сказал Коля.

— Мама твоя — бикса [16] , в карты заиграна, а Бабинцев с тебя лапши настрогает!

— Зря вы так. Я маме деньги принес! — сказал Коля, — вот, полный чемодан.

— Деньги? — оживился первый паренек, и вынул из кармана финку, — полный чемодан? Ну это нам подфартило…

Оба паренька зашли так, чтобы отрезать пути отхода Коле и Фаддею Герасимовичу.

В этот момент вышел из ограды никто иной, как Аркашка Папафилов.

— Здравствуй Аркадий! — поспешил поздороваться Коля, — помоги ты мне с мамкой повидаться. А то тут парнишки какие-то с ножами.

Аркашка сказал парнишкам, чтобы сгинули. Они послушно ушли. Он подошел ближе и сказал: