Прорыв
Шрифт:
– - Почему вы думаете, что это мы?
– - Очень просто! В Москве нет гангстеров. Наброситься на одного человека целой группой, запихнуть ему воротник в рот и утащить, как куль, в машину, мгновенно тронувшуюся... это могут только ваши люди.
"Свадебный" гебист молча смотрел на телефоны.
– - Повторяю, -- громче, с оттенком угрозы, произнес Наум.
– - Гангстеров из Чикаго здесь нет. Я в этом совершенно уверен. Голос "свадебного" прозвучал безмятежно: -- Ну и что?!
– - Очень просто, -- рубил Наум.
– - Иностранцы видели, как беседовавшую с ними женщину потащили, как вора.
"Свадебный" молчал. Наум шагнул вперед. "С ними надо, как Дов. Только так!
– - Собственно, кто вы и как ваша фамилия?
– - резко спросил он.
– Покажите ваши документы! Я хочу знать, с кем я разговариваю!
Свадебный" побагровел. Под его мясистым носом заблестел пот.
– - Я же спрашиваю ваши документы, почему вы требуете их у меня? 349"Шинкарь, разглядывавший "свадебного" в упор, усмехнулся. Вот оно как! И солдат в кургузой шинели ответил -- в сталинские годы такой стоял манекеном, и "свадебный укротитель" не тот... Другие времена -- другие песни! Наум продолжал сурово: -- Через сколько времени вы можете дать ответ или нам нужно снова идти к корреспондентам?
Гебист попыхтел, наконец, выдавил из себя: -- Подождите минут пятнадцать в коридоре.
Через четверть часа Наум постучал в дверь, приоткрыл ее.
– - Уже выпустили, -- бросил, не глядя, "свадебный".
– - Где, из какого места?
– - не унимался Наум. "Свадебный" аж зубами скрипнул.
– - Из 84-го отделения милиции.
На улице, из телефона-автомата, Наум набрал номер московской милиции. Попросил дать ему 84-- е отделение. В трубке отрапортовали:
– - Капитан Шестак слушает.
– - Где Ломовская?
– - резко спросил Наум.
– - Ваши люди взяли, ваши и отпустили, -- ответил капитан Шестак.
Когда они вернулись к зданию Верховного Суда РСФСР, Фира уже стояла там возле Иосифа Гура, рассказывала, как ее чуть не удушили собственным белым песцом.
Евреи теснились возле Гуров. После того, как схватили Фиру Ломовскую, отойти было страшно. Кто-то рассказывал для бодрости все ту же байку о шофере из России, которому, оказывается, в паспорте тоже поставили букву "Гимел" (значит, "ганеф" -- вор).
Наум, как и все, свято верил в эту историю. Его смущало только то, что каждый раз она обрастала новыми подробностями. Значит, не только мелом на автобусе начертали, но и в паспорт влепили.
– - Правильно, -- сказал он посинелыми от холода губами.
– - Советские нравы будем выжигать т а м каленым железом. Только вот как же в паспорт? По решению суда, что ли? Интересно!
Как стояли все вместе, так и кинулись к судебному выходу. Из дверей вышел вперевалочку мужик. В дубленом полушубке. Шапка надвинута на лоб. Начал о чем-- то говорить, чуть картавя... Наум спросил у Шинкаря удивленно: -- Какая жидовская морда из Риги сумела пролезть в здание суда? Никто не смог, а этот умудрился. Из толпы донесся голос Володи Буковского: -- Андрей Дмитриевич, уже было решение?
Да это же академик Сахаров! Ну, да, только Сахарову и дозволили.
– Решения не было, -- тихо сказал Сахаров.
– - Заседание перенесено на следующий день.
Обратно шли кучно, как стояли.-- Отменят рас-с-стрел, --
– - Генералиссимус Франке вчера отменил баскам-террористам. Теперь этим деваться некуда. Фашист, значит, гуманист, а они кто? Волосы будут на себе рвать, а помилуют!
Вечером позвонил знакомый корреспондент, сообщил, что Виктор Луи* поделился с ним новостью: приговор будет отменен. Но Наум в логику Манефы не верил. Как и в ее гуманизм... Утром, отдав в лаборатории необходимые распоряжения, он примчался к зданию суда. Пусто. Никого нет. Наум взглянул на часы. Одиннадцать! Неужто подобрали всех? Как вчера Фиру Ломовскую.
У здания суда стоит, проминается с ноги на ногу "попка" в плащике с ватной поддевкой. Наум направился к нему.
– - Как суд?
– - Суд кончился. Все разошлись... Не беспокойся. Отменили.
Наум скользнул взглядом по простоватому лицу "попки". Кажется, и он был как-то по-доброму, по-человечески доволен. Уходя, Наум оглянулся. "Попка" кивнул дважды, мол, не сомневайся! Все в порядке!
В самом деле, мелькнуло у Наума, "попки" столько наслушались, топчась у здания суда. Впервые ими волей-неволей была выслушана и другая сторона, в суд не допущенная, от газет отброшенная... То-то гебисты за вольное слово волокут, как за убийство.
Приговора хватило западной прессе на неделю. Спустя неделю о нем упоминали вскользь, а затем все успокоилось. Как вода от брошенного камня: круги разошлись, и снова тишь да гладь.
– - У мира атрофия совести, -- сказал Иосиф, листая английские газеты, которые где-то доставала Геула.
– - По 15-ти лет людям врезали за несовершенное преступление, а эти радуются, как дети. Не казнили. Помиловали.
– - Он отбросил газету.
– - Если мир вновь погрузится в дрему, нам каюк. Наум ни слова не вымолвил, только губы выпятил.
На работе его ждал посыльный, -- от директора. Просят явиться немедля! Наум зашагал по коридору в тревоге. "Самолетный" шум затих -- теперь Наума пора брать за горло, другого от них не жди... Постучал. В углу сидит-дремлет Никанорыч, лысый профсоюз. В другом читает журнал "Крокодил" парторг ЦК на заводе, похожий на волжского бурлака. Тучный, дряхлый директор бумаги листает. Мятое, нездоровое лицо, мокрое от пота. Весь "треугольник" в полном составе.
"Похороны по первому разряду", -- подумал Наум как-то отстраненно, словно не о себе самом.
Но -- Наум не поверил глазам своим -- директор улыбнулся ему, как любимому сыну, который прискакал из школы с хорошей отметкой в дневнике. Вышел из-за стола и начал трясти Науму сразу обе руки. Наконец сказал, что локационная станция Наума, представленная на Ленинскую премию, прошла Комитет.
– - Я навел справки кое-где, -- басил директор.
– - Дадут! Точно!..
– - Кому?
– - машинально вырвалось у Наума.
– - Тебе... ну, и руководству завода! НИИ!
– - воскликнул директор и подмигнул Науму: мол, что, не знаешь, как дела делаются...
– - Со стороны только двух замминистров вписали. Хрен с ними!.. Говорят, у тебя квартира страшная. Потолки в саже. Какой-то твой приятель, в довершение всех бед, в уборной грохнулся, стульчак сломал, верно? Теперь у тебя -- как в правлении колхоза. Сортир в одно очко.