Прорыв
Шрифт:
Наум вобрал голову в плечи. Голова горела. Загнать евреев в гетто в семидесятых годах XX века?
– - Вы ошеломлены?
– - прозвучал вновь звенящий голос.
– - Федор Михайлович предвидел и Киссинджера, и Ицхака Рабина. Человек для них -- ноль без палочки. Бесы! Они одни такие? Нашелся уже какой-то ученый скот, который во всем обвиняет нас и "прямиков". Де, подставили ножку эмиграции. Мелкий бес, но -- бес... Он прозрел, Федор Михайлович, когда его сломала каторга. Распознал породу...
Наум быстро налил вина в два стакана, один протянул учителю.
– - Выпьем,
Хлопнула входная дверь. Кто-то прокричал на смеси всех языков: -Исраэли гетто хи-ир?.. Хир! Давай-давай! Ариведерчи!
– - Кричал шофер такси. Он привез двух бухарских евреев. Тут же уехал, а они остались. Ему лет двадцать восемь, в европейском пиджаке и остроносых бухарских сапогах. На голове черная кипа, окаймленная серебром. Ей года двадцать два, в шелковом платье и розовых узбекских шароварах. На сносях, видать. Переминались в дверях, пока их не затащили в комнату Гуров. Освободили для них стулья. Выяснилось, утром бежали из Израиля.
Сапожник поднял небритое лицо, вгляделся в пришельцев и вдруг заволновался: -- Да вы религиозные!.. Бухара вся в Бога верует! Чего ж вы смазали лыжи, мать вашу за ногу?! Из Святой земли.
Женщина заплакала. Ее спутник объяснил на ломаном русском языке, что она развелась в Бухаре с мужем-стариком, за которого ее выдали родители. Развод оформили у раввина, все листы в порядке. А Главный раввинат развод не признал. Мол, какого-то листа не хватает... А ей сегодня рожать. Значит, она родит мамзера. Неризнанного законом...
Геула схватила женщину за руки, принялась успокаивать. Налила бухарцам вина, дала по крылышку индейки.
Теперь слезы текли у молодого.
– - Мы муж-жена по закону. Ребенок мой!.. А раввинат сказал, мамзер! Позор мне! Позор Хане! Позор ребенку, и детям его, и внукам его! Мы бросили все, побежали на самолет, чтоб ребенок не стал мамзером... Документы? Есть документы...
– - Он достал два мятых "лиссе-пассе". Виз на них не было.
– - Погоди, парень!
– - просипел сапожник.
– - Как же вас пустили в Италию?
– - Очень просто! Солдат толкать Хана. Я закричал: "Рожает-рожает!" Вызвали скорую медицину. И в родильный. Там сказали, еще рано. Прийди через две недели-три недели...
Все захохотали. Ну, парень! Карабинеров провел. Обманул, значит...
– - Кто обманул? Я никого не обманывал! Я думал, рожает. Сейчас рожает!
– - Он отвел стакан с вином в сторону: -- Не пью, дорогие, никогда не пью. Хана просила...
– - Пояснил, что искали "Хаяс". Шофер такси сказал, что поздно. Все закрыто. Узнал, что пассажиры из Израиля. Махнул им рукой, чтоб садились. "Олля-ля, -- сказал, -- все исра-эли ту гетто", и привез...
Им долго объясняли, какие они счастливые. У них не "даркон", а "лиссе-пассе", временный документ. И без визы пробились. Завтра Хаяс примет, поставит на довольствие. Бухарцы так и не поняли, с чем их поздравляют.
– - Какой радость? Какой радость?! Ребенок "мамзер", какой радость? Бежать ото всех, какой радость?
Решили потесниться, уложить их до утра здесь. Геула
Прибежал хозяин, горластый одессит, снявший квартиру у итальянцев на год и сдававший ее теперь -- от себя -- по комнате. Примчал, как был, без пиджака, в мятых штанах с голубыми подтяжками. Потребовал, чтобы новенькие заплатили за ночлег.
– - Уйди!
– - просипел сапожник, подымая свою деревянную скамеечку.
– Чтоб тобой и не пахло!
Тут же исчез.
Наконец комнатка Гуров опустела. Сергуня, чуть осунувшийся, притихший (за весь вечер ни слова не проронил), расставил по местам стулья, все разные, открыл окно, за которым сеял дождь. Постоял у окна -- отдышаться... Наум сунул ему, незаметно от Геулы, пятьсот долларов, поинтересовался, как он думает зарабатывать: -- Гуля в ресторан пойдет, посуду мыть? А?!
– - На стройках, с кайлом поишачу, -- Сергуня вздохнул.
– - К весне на виноградники подамся. Там документов не спрашивают. Десять милль в руки и пошел. Это долларов двенадцать. Перебиться можно.
Спать в эту ночь не ложились, да и некуда. До утра вспоминали отца, Яшу, московские битвы и суды, ОВИР, письмо "39", обыски, прорыв Дова в Израиль...
Как только Наум пытался заговорить о них самих, о Гуле и Сергее, Гуля тут же разговор отводила:-- Решили, Наум. Отрезано!..
– - Неспеша рассказала, во сколько газет послала свои статьи о "Черной книге". Хоть бы кто ответил...
Наум курил, не переставая. От окурка зажигал следующую. Потрогал свои большие веснущатые уши за мочки, горят. Поднялся, взглянул на себя в облезлое зеркало. Глаза провалились, под глазами тени. Когда выматывался, лицо вытягивалось к носу. Не Наум -- Буратино в роговых очках. Ч-черт, и сейчас близко к тому. Хотелось пошутить -- подбодрить. Нет, не шутилось. Покачивался взад-вперед, точно в молитве, от отца привычка, протянул настороженно, с вопросительной интонацией: -- Ребята, а если я подыму всех на ноги. Гуля, тебе дадут работу в университете, как историку. Возьмут в штат. Получишь от них официальное письмо-о. И Сергуня Государственную где-либо, с постоянством, чтоб ни от кого не зависеть, а ? Не отвечайте сейчас. Завтра я буду в Хаясе. У меня там дело. Затем, перед отлетом, заеду. Выпьем посошок на дорожку. Тогда ответите, а?..Смейтесь надо мной! Смех -дело здоровое. Я в лепешку разобьюсь, выужу вас, куда бы вас ни занесло, а?
Утром Наум вызвал такси, усадил в него молодых из Бухары и отправился в Хаяс. Ему махали руками изо всех окон. Только Гуля не махала...
Улица "Реджина-Маргарита" в Риме большая, шумная, дже горластая. У нее своя жизнь. Еврейский "Хаяс"кажется самым тихим местом.
У массивных дверей "Хаяса" двое карабинеров. Плечи со спортивным разворотом. Ноги расставили пошире. Сбоку, во дворике, толпятся люди в новых костюмах и плащах "болонья" из ГУМа.
Наум подтолкнул оробевших бухарцев к дверям "Хаяса". Поднялись на второй этаж, в приемную.