Пророк
Шрифт:
Пожалуй, это последняя вещь, которую мы действительно делали вместе. Последнгя вещь...
– Теперь помедленнее, не спеши. Слегка нажимай. Вот так. – Они находились в Папиной мастерской – обстругивали рубанком ребро доски: Папина рука лежит на руке Джона, он обнимает сына сзади, направляя каждое его движение.
– Ты начинаешь с самого края, снимаешь лезвием тонкую стружку... Да, вот так, не глубже... и теперь ведешь рубанок вперед, до самого конца... Держи его ровно, не заваливай в сторону. Давай, мистер Твердая Рука, качество лодки зависит от тебя...
Закрученная стружка выползала из рубанка, словно завитой белокурый
– Вот так, вот так, до самого конца. Хм м, мой мальчик, ну не здорово ли?!
Джону исполнилось восемнадцать. Он умел обращаться с рубанком и не нуждался в том, чтобы папа в сотый раз показывал ему... но Папа, несомненно, знал тонкости плотницкого дела, и потом, ему так нравилось учить сына, – в очередной раз, – что Джону не хотелось возникать. «Ладно, ублажу старика», думал он.
Было лето. Осенью Джон собирался уезжать в колледж. У него были другие дела, и все-таки... когда еще ему представится случай заняться этим? Он чувствовал, что правильно быть с Папой, делать что-нибудь с ним вместе. Если бы только эта дурацкая лодка не отнимала столько времени!
– Ты только подумай, сынок. Иисус работал рубанком, пилой и молотком, и тогда не было электрических инструментов, поэтому дело продвигалось даже медленнее, чем у нас. Думаю, отчасти поэтому Он научился такому терпению. Терпение вещь нужная еще и потому, что Он трудится для нас каждый день – как мы трудимся над нашей лодкой, и у нас тоже на нее уходит много времени...
На ту лодку ушло так много времени... очень много. Но он итак и не закончили ее.
Ранним вечером субботы брат Мур, священник, стоя перед собранием прихожан, произносил краткое поминальное слово.
– Я всегда буду помнить Джона как человека, любившего жизнь. Он поистине воспринимал все доброе в жизни как дар Господа и никогда не забывал прославлять Его...
Когда брат Мур закончил, с места поднялась сестра Ларсон, которой было уже за восемьдесят.
– Наверно, я знала Джона дольше, чем кто-либо, и помню его еще маленьким мальчиком, посещавшим мой класс в воскресной школе. Джон был шалуном, как и все дети, но знаете, ни у кого никогда не возникало никаких сомнений в том, что он призван служить Господу...
Бетти Пирсон, молодая мать-одиночка, поднялась и заговорила, с трудом сдерживая волнение:
– Он был для меня Иисусом. Мы с детьми жили в старом доме на Тридцать второй улице, за яблоневым садом...
– Люди, знакомые с этим местом, понимающе загудели и закивали головами. Водопровод в доме пришел в полную негодность, и когда Джон узнал об этом, он, помнится, буквально через несколько дней привез нам новую раковину и унитаз, и новые трубы и установил все бесплатно, хотя это был даже не мой дом...
Церковь «Евангельский Храм» теперь выглядела иначе. Она размещалась в новом здании с высоким сводчатым потолком и большими окнами, открывающими доступ свежему воздуху и солнечному свету, и носила новое название: «Христианский центр». На богослужение в память отца пришло много народу: все скамьи, все складные кресла, все места на хорах были заняты, и Джон узнавал знакомых – и сильно постаревших, и почти не изменившихся. Собравшиеся исполнили несколько любимых Папиных гимнов: «То счастье для души моей», «Могу ль я благо обрести?» и «О благодать». Молодой бородатый пастор Филипс – он служил в церкви четвертый год –
А потом прихожане начали делиться милыми сердцу и исполненными глубокого смысла воспоминаниями о покойном – и слова полились рекой.
– Достойный человек, который хотел оставить своих детей в достойном мире.
– Он обладал великим терпением. Он мог слушать о ваших проблемах часами...
– Думаю, он был современным пророком. Он говорил в любви сердца своего, но всегда говорил Истину.
Джон сидел рядом с матерью на передней скамье. Возле них, а также в других местах зала сидели остальные члены семьи Барретов. Здесь находился дядя Роджер, Папин младший брат, со своей женой Мэри и четырьмя уже взрослыми детьми, которые со своими семьями занимали несколько скамей. Папина сестра Элис пришла со своим мужем Робертом, тремя детьми, их супругами и детьми. Мамины родные сестры и брат – Дорис, Элизабет и Форрестер – со своими семьями занимали еще несколько скамей. По всему залу были рассыпаны Барреты, родня Барретов со стороны мужей и жен, Барреты – племянники, Барреты – внуки.
Рядом с Джоном сидела Мама Баррет, Лилиан Бив, бывшая возлюбленной супругой Папы Баррета на протяжении сорока шести лет, неизменно терпеливый и снисходительный друг и советчик сына: она всегда находилась рядом в годы детства, да честно говоря, и впоследствии тоже. Конечно, Мама горевала, но Джон знал, что за последние несколько дней она выплакала все слезы дома, поэтому сегодня сможет быть сильной – ради семьи. Сейчас она сидела в своем пастельно-голубом, а не черном платье, погруженная в собственные бесценные воспоминания о многих годах счастья, и лицо ее, обрамленное тонкими седыми волосами, похожими на стеклянное волокно, было лицом ангела, хранящим зачарованное, безмятежное выражение.
Слезы постоянно подкатывали к глазам Джона, пока наконец он, приняв запоздалое решение, не позволил им свободно литься из глаз, струиться по щекам. Он вынул носовой платок и вытер лицо. Папа, прости меня. Господи, прости меня.
Джон почувствовал, – хотя еще не смог четко сформулировать возникшее ощущение, – что за последние двадцать с лишним лет он упустил что-то важное. Эти друзья, эти любимые родственники знали его отца лучше, чем он. Их воспоминания были богатым, неиссякаемым кладезем радости, восхищения и любви. Они действительно знали старика.
А его воспоминания? Самым последним милым сердцу воспоминанием было строительство шлюпки. А самым ярким? Его последняя встреча с Папой, во время которой прозвучало мало приятных слов, а сандвичи остались не съеденными в бумажном пакете. И его ожесточенные слова: «Моим злейшим врагом, моим главным противником является мой собственный отец... Если кто-то еще не знал о том, что ты мой отец, то сейчас уже наверняка знает... Они ткнули меня носом в это обстоятельство».
Джон чувствовал себя, как обладатель несметных сокровищ, внезапно разорившийся до нитки. Жизнь всех этих родственников и друзей складывалась далеко не идеальным образом. Никто их них не процветал в материальном смысле. Никто не обладал всем и никогда не будет, но их богатство было здесь: семьи, дети, любовь, вера и непреходящее духовное наследие, – а отсюда и способность выражать глубокую радость и непоколебимую надежду, пусть и сквозь слезы печали.