Пропуск
Шрифт:
Пока я кралась под кустиками, трижды прокляла судьбу. Весь организм страдал, а от голода кишки узлами сворачивались. Я уже про глотку пересохшую молчу. Зато с почками все в порядке. Присела разок и травку здешнюю окропила. Хорошая травка, густая и мягкая. Так и тянуло полежать на ней, заснуть, забыть обо всем. Но нельзя теперь. Я же не Ванька. Раз обещала, надо вернуться. Иначе уважать себя перестану, а себя ведь не обманешь. Если узнаешь наверняка, что сама ты есть первостатейное дерьмо, то что другие про тебя подумают, уже без разницы…
Наткнулась на остатки кирпичной стены и пошла вдоль нее.
Смотрю – впереди темный провал в стене зияет. Дверь когда-то была. Сразу туда я соваться не стала, вначале камешек бросила и присела, жду, что будет. Потом еще один. Камешки по мусору прошуршали – и все. Но даже после этого я не вошла. Разных пакостей насмотрелась – из тех, что оседлые устраивают. Теперь я на всю жизнь пуганая. Если хозяева по какой надобности или в рейд отвалили, то мины-растяжки могли оставить. Или самострелы. Или ловушки. Да что угодно!.. Вот такое у меня поганое ремесло – днем стреляешь или под пулями мечешься, а вечером на брюхе ползаешь, пустые норы вынюхиваешь, чтоб было где пару часиков соснуть. Утром – все сначала. Надоело до чертиков!
В общем, довольно долго я вокруг да около бродила, пока примерный план развалин себе в уме не составила. Что за строение, так и не поняла, но это и не важно. Наконец решилась и вошла. Побродила, убедилась в том, что все чисто. Откровенно говоря, была у меня тайная надежда, что и Ванька со своей коровой недоеной в этом гнездышке задержался. Тут бы я их за подлость и наказала. Ну ничего, как-нибудь в другой раз…
Присмотрела помещеньице с окнами на дорогу и с запасными выходами на три стороны. Пол бетонный, повсюду битое стекло, куски труб валяются. Сойдет.
Главное, чтоб без других гостей обошлось, а удобства мне ни к чему. Отвыкла я от удобств. Уж и забыла, когда в последний раз на кровати валялась.
Тихонько и осторожненько вернулась обратно. Приблизилась к автобусу – тишина. Молодцы малолетки, даже носами не шмыгают. Правда, когда я в салон заглянула, девчонки с перепугу взвизгнули. Я простила, нельзя же от такого соплячья взрослой выдержки требовать.
Велела им выйти и цепочкой выстроиться. Так они парами стали и за руки взялись. Шесть мальчишек и шесть девчонок. По росту. Голубоглазая в самом конце. Ни дать ни взять – утята доверчивые. Куда скажу, туда и двинут. Где ж это их в таком порядке ходить научили?.. У каждого в руке сверток или кулек был. Жратва, черт меня подери! Ну спасибо, детки, обрадовали; хоть какая-то польза от вас…
А теперь – шагом марш за мной! Нет, стоять. Сперва я мертвеца из автобуса выгрузила и в заросли оттащила. Детишек это не очень смутило – наверное, у них и похуже вечера бывали. Стояли и молчали подавленно, будто маленькие старики и старухи, горя сполна хлебнувшие. Потом, правда, малец один подскочил и в застывшую руку мертвеца что-то быстренько сунул. Я пригляделась – крест это был. Грубый деревянный крест, из двух веточек неумело выструганный.
Я ничего не сказала. Что тут говорить? Черви нашего брата хоть с крестом, хоть без креста
Постояла я над трупом, соображая, что с одежонкой его делать, а заодно дух перевела. Больно тяжелый он был – не мускулы, а мясо. Извини, браток, но похоронить тебя не смогу. Ни сил нет, ни инструмента, чтоб могилку вырыть. Кстати, тебе тоже спасибо. Ты свою половину маршрута честно проехал; вторую половину мне рулить придется. Лишь бы подольше продержаться… И не надо мне одежи твоей! Кто знает, может, и меня где-то смерть за поворотом ждет – такая же злая, такая же бесприютная. Не хотелось бы голой лежать, а впрочем, не имеет значения… Не понимаю только, на фига ты деток с собой потащил в эту свою последнюю поездку, и уже не пойму никогда, хороший ты человек был или хреновый. Корми червей, дружище! Все мы, в конце концов, только корм для червей…
Положила я беднягу под деревом и на всякий случай карманы его обшарила. Думала пушку сыскать, но этот лунатик наивный даже без ножа ехал! Видали такое? На что рассчитывал, непонятно. Нашла я только какую-то книжонку и картонные корочки. Документы то есть. Черт знает что творится! Кому он, тупица, их предъявлять собирался, в нашей-то дикой глуши?!
Покачала я головой – и скорее к выводку своему. Тэ-эк. Топаем за мной по одному! След в след, дурачье, понятно? Учитесь выживать, пока я жива. Эта наука дороже всего стоит, и никто вам ее не преподаст, окромя такой вот заразы дотошной. Топаем, детки, топаем…
Привела их в «спальню», а сама еще один контрольный обход сделала, хоть и валилась с копыт от усталости. Но лучше быть усталой, чем мертвой.
Когда вернулась, глазам своим не поверила. Ох ты, блин! Во-первых, слабый свет появился в нашей голой конуре. А во-вторых, малолетки пакетики свои развернули и клееночку расстелили. Стол, значит, накрыли. Свечку припасенную зажгли, кружком расселись, но ни один к еде не притронулся, хоть изголодались до предела. Меня ждали. Культурные ребятки, воспитанные. Язык не шевельнулся отругать их за то, что первейшее правило маскировки нарушили…
Как только я вошла, они молиться начали, Бога благодарить за день прожитый и за еду, им посланную. Я только криво ухмылялась. Лично я благодарила бы того парня, который автомат придумал… Истово детки молились, искренне. Сразу стали до жути похожими друг на друга. И все почему-то одинаково одеты были – в костюмчики из грубого коричневого сукна. Потом они молиться закончили, снова сидели молча и терпеливо ждали.
Опять сердце перевернулось и защемило как-то по-особенному. Ни разу раньше такого со мной не было, даже когда папашка мой сгорел…
Насчет того, чтобы похавать, меня долго упрашивать не надо. Присела я с ними рядом – и давай наворачивать! Черствая еда была, старая, с плесенью, но она мне вкусней любой другой показалась. Слаще меда… И вода у них тоже нашлась – у кого во фляге, у кого в глиняном сосудике с пробкой.
Напилась я и нажралась до полного блаженства. После такого пира мне только самокрутки не хватало, но тут уж я к деткам не в претензии…
Не помню, как заснула. Вообще-то я чутко сплю, от малейшего шороха вскакиваю, но в ту ночь никто нас не потревожил. Выходит, дали мне все-таки передышку. Знала бы, кого за это благодарить, на колени бы встала.