Пропавший легион
Шрифт:
— Моя цепная собака и мой надсмотрщик, — вздохнул Бальзамон по пути в покои. — Стробилос посадил мне его на шею много лет назад, чтобы он присматривал за мной. Я думаю, что Маврикиос мог бы избавить меня от него, стоит только попросить, но пока Геннадиос не слишком меня беспокоит.
— И кроме того, вас, наверно, забавляет этот дурак с плохим чувством юмора, которого можно дразнить, — предположил Сотэрик.
Марк тоже подумал об этом, но сказать вслух не решился. Хелвис коснулась руки брата, но Бальзамона шутка не обидела.
— Что поделаешь, он прав, — вздохнул Патриарх
Сотэрик покраснел, а Марк еще раз понял, что в словесной перепалке Патриарх может прекрасно постоять за себя.
Приемная Бальзамона была забита книгами еще больше, чем комната Апсимара в Имбросе, но лежали они в куда меньшем порядке. Тома здесь валялись даже на стульях — старых и обшарпанных, словно подобранных на помойке. Груды книг лежали на полках, столах и даже диванах, не оставляя ни дюйма чтобы сесть. На одном углу стола, который чудом остался свободен от книг и пергаментов, кучкой лежали фигурки из слоновой кости, одни размером с ноготь, другие — величиной с мужскую руку. Это были забавные, шутливые, изящные, гневные лица во всех проявлениях человеческого характера. Все они были выполнены с большим изяществом и в весьма прихотливой, даже вычурной манере, совершенно чуждой видессианскому искусству, насколько до сих пор мог судить Скаурус.
— А, вы заметили мою коллекцию! — воскликнул Бальзамон, перехватив взгляд Скауруса, который не мог оторвать глаз от фигурок. — Это, кстати, еще одна причина моей нелюбви к Казду. Фигурки эти — работа мастеров королевства Макуран, которое давно исчезло с лица земли, выжженное Каздом. Под властью Казда искусство не процветает. Осталась только ненависть. Но ты собирался говорить со мной не о слоновой кости, — добавил Патриарх, очистив от книг часть дивана. — А если бы ты пришел сюда из-за моей коллекции, то, боюсь, азарт собирателя превратит меня в игрока, и из благодарности к людям, сумевшим оценить мои сокровища, я и впрямь приму вашу ересь.
Как обычно, слово, которое было бы оскорбительно услышать от другого человека, в устах Патриарха звучало свободно и не причиняло обиды. Бальзамон развел руками:
— Итак, чем я могу быть полезен вам, друзья мои?
Хелвис, Сотэрик и Марк переглянулись, не зная, с чего начать. После некоторого молчания Сотэрик заговорил — как всегда просто и грубовато.
— У нас есть сведения, что жители Видессоса помышляют наказать нас за нашу веру. — Он указал на голубую рясу Патриарха, что измятая висела на спинке стула.
— Это было бы очень печально, особенно для вас, — согласился Бальзамон. — Но что я могу сделать? И если уж на то пошло, то почему вы обратились ко мне? С какой стати я должен вам помогать? Я, в конце концов, не разделяю вашей веры.
Сотэрик шумно вздохнул и приготовился разразиться проклятиями в адрес первосвященника, оказавшегося таким же упрямым глупцом и фанатиком, как и прочие жрецы, но Хелвис заметила, как на лице Бальзамона мелькнула улыбка — брат ее этого не видел. Она тоже указала на грязную, заношенную рясу.
— Вы, я вижу, так благочестивы, так уважаете свой сан… — сладко пропела она.
Бальзамон
— Да, легко смеяться над другими, а каково самому быть осмеянным!.. — заметил он, все еще с веселыми искорками в глазах. — Что ж… Я могу вылить ушат холодной воды на слишком горячие головы, я пущусь в такие логические разъяснения по части религии, что они поперхнутся. Кстати, вы вполне заслужили такую помощь. У нас есть враги гораздо более серьезные, чем нынешние союзники. — Патриарх обратил свой острый взор на Марка. — Ну, а что думаешь ты, мой молчаливый друг?
— С вашего позволения, я пока помолчу. — В отличие от обоих намдалени, у Скауруса не было никакого желания вступать в словесную дуэль, исход которой он знал заранее. Хелвис подумала, что он молчит из скромности, и пришла ему на помощь.
— Марк пришел к нам с вестью о том, что эта беда близка, — сказала она.
— А у тебя хорошие источники информации, мой молчаливый друг, — сказал Бальзамон римлянину. — Но это все было мне уже известно. Слишком часто островитяне-намдалени чуют запах бунта. Ты знаешь, я уже дня два как готовлю проповедь на эту тему.
— Что?! — Марк не удержался от удивленного возгласа. А ведь он собирался держаться спокойно. Сотэрик и Хелвис раскрыли рты. Мальрик, который уже почти заснул на руках у матери, проснулся от громких голосов и начал плакать. Хелвис машинально успокаивала ребенка, но все ее внимание было обращено на Бальзамона.
— Имейте же хоть какое-то уважение к моему рассудку. — Патриарх улыбнулся. — Грош цена тому жрецу, друзья мои, который не знает, о чем думает его народ. Многие считают меня весьма дурным жрецом, но ведь это только их мнение. — Он встал и повел своих ошеломленных гостей к другой двери, не той, через которую они вошли. — Геннадиос был прав, что, к сожалению, случается слишком часто. Ко мне пришел еще один гость, который ахнет, если увидит, с кем я беседую.
Дверные петли заскрипели. Марк мельком взглянул в глазок и увидел Геннадиоса, кланяющегося Туризину Гаврасу. Бальзамон был прав — Севастократору было бы очень неприятно увидеть трибуна с двумя намдалени.
— Прав? — воскликнул Сотэрик, когда Марк сказал ему об этом. Он все еще качал головой в изумлении. — А разве он бывает когда-нибудь неправ?
Работая локтями, трибун пробивался сквозь плотную толпу, окружившую Великий Храм Фоса. В руке он держал кусочек пергамента, благодаря которому имел право войти в специальную ложу в Храме, чтобы послушать речь Бальзамона.
Один из жрецов доставил этот пропуск в римскую казарму два дня назад. Конверт был запечатан голубым воском и личной печатью Патриарха.
Марк в своей чужеземной одежде и вооружении привлекал неприязненные взоры видессиан. Большинство из них были городскими бандитами — вроде тех, которых Скаурус видел в тот день, когда встретил Апокавкоса. Они не слишком-то жаловали чужеземцев и в лучшие времена, однако вид пропуска с голубой печатью был для них достаточным знаком того, что Марк пользовался большим уважением их любимого жреца и что он не собирается устраивать бунт.