Чтение онлайн

Колонна оказалась такой длинной, что, когда прибыли последние, уже начало темнеть. Они принесли с собой недобрые вести: за перевалом напали местные, осыпая градом стрел и камней; около десятка ранили. Таково гостеприимство этой дикой земли.

Ксен со своей конницей захватил несколько пленных — пастухов, не пожелавших оставить стада.

Стали искать укрытие на ночь. Военачальники первыми устроились в домах. Прочие кучно занимали оставшееся жилье. Никто не желал спать под открытым небом, поскольку начинало холодать и ночь обещала быть сырой. Разумеется, под крышей не уместилось и четверти наших воинов. Те, кому удалось сохранить палатки, поставили их, прочие кое-как построили себе шалаши

из веток и циновок, найденных поблизости, или же отправились в загоны для животных. Я думала о том, что будет завтра с несчастной беременной девушкой, как она сможет дотащиться до ближайшего перевала, держась за хвост моего мула.

Ксен велел слугам поставить нашу палатку, мне даже удалось приготовить кое-что на ужин. Удивительно, он не пренебрег своей обязанностью писателя: при свете лампы открыл ящик, достал белый свиток, развернул на крышке, словно на столике, и принялся писать. Я так хотела понять, что он пишет, но мне уже говорилось: «Тебе это не нужно».

Однако иногда, если пребывал в хорошем настроении или получал удовольствия от занятий любовью со мной, он читал мне кое-что из написанного. Многое из того, о чем он писал, я тоже видела и замечала — но другими глазами. И, в свою очередь, обращала внимание на мелочи, которым он не придавал значения. Я сообщала об этом, пересказывала произошедшее очень точно и с обилием подробностей, но знала, что мои истории никогда не войдут в текст на белом свитке. Значки, выстроенные в ряды, немного походили на его мысли — точные, упорядоченные, в определенном смысле предсказуемые, — и все же там и сям проскальзывало иногда грязное пятно, буквы путались — и я видела в этом отображение эмоций.

Прежде чем лечь спать, я вышла на улицу и огляделась. Оказалось, что я не одинока: многие смотрели на север, так как горные вершины были усеяны кострами — это наши враги наблюдали за нами с высоты.

— Ксен!

— Я знаю, — спокойно ответил он. — В горах горят костры.

— Откуда? Ведь ты даже не вышел посмотреть.

— Слышу разговоры.

Он был так захвачен своей работой, что не мог оторваться от белого свитка. Я уже вознамерилась вернуться, но вдруг одна деталь привлекла мое внимание: завернутая в шаль фигура приближалась к дому, где ночевал один из наших полководцев — возможно, Клеанор. Мне показалось, что я узнаю изгиб бедер под просторным одеянием, но было уже темно, и я не решилась полностью доверять глазам.

Когда Ксен погасил лампу, я уже засыпала, находясь в том состоянии оцепенения, которое позволяет слышать и замечать все, что происходит вокруг, но мешает двигаться. До меня еще некоторое время доносилась перекличка часовых, а потом усталость одолела и нахлынула тишина.

Открыв глаза, я обнаружила, что Ксена нет рядом. И тотчас же двое наших слуг собрали палатку, а я осталась лежать под открытым небом — по нему бежали тучи, становившиеся все чернее. Дул сильный ветер, время от времени слышался далекий рокот грома. Высоко в горах виднелись белые стены дождя, а дубы клонились под яростными порывами ветра. Я встала, торопливо собирая вещи. И прежде всего — ящичек с белым свитком.

Ксен и другие полководцы окружили Софоса: решали, что делать дальше. Вскоре отряд наших с одним из пленников отправился к перевалу. Они намеревались вступить в переговоры с местными, попросить пропустить нас в обмен на заложников, — и неизвестно было, добьются ли успеха.

Гонцы вернулись быстро. Одни из них, раненный камнем, хромал. Им даже не позволили приблизиться.

Единственное, что мы знали о своих недоброжелателях, — название племени. Они именовались кардухами и считались врагами Великого царя; из того, что мы видели, ясно становилось, что иначе и быть не могло. Тот факт, что мы тоже являемся его противниками, ничего для них не значил. По окончании совещания Софос огласил распоряжения: оставить на месте всех непригодных животных,

освободить пленников, за исключением некоторых. Чтобы удостовериться в том, что приказ будет выполнен, он выставил вдоль тропинки дюжину дозорных. Так он отловил нескольких воинов, пытавшихся увести с собой красивую девушку или же — в зависимости от предпочтений — прекрасного юношу из пленников; всех заставили вернуть жителей в деревню.

Я заметила, что человек, снабжавший эллинов наложницами, оставил некоторых в деревне. Две из них хромали: вероятно, вывихнули лодыжки на неровной тропинке и, разумеется, не выдержали бы подъема; прочие занемогли, их лихорадило. Подлый сводник мог бы разместить их на крупах ослов и мулов, но, очевидно, последние были больше нужны ему, учитывая ситуацию.

Что до меня, я ничего не могла поделать: уже взвалила на себя заботы об одной, и Ксен, разумеется, не разрешил бы взять с собой еще кого-то.

Софос хотел продемонстрировать местным, что у него нет враждебных намерений по отношению к ним: ведь он не взял заложников, запретил людям насилие и даже кражи, несмотря на то что во многих домах нашли предметы из бронзы. Но его жест доброй воли не возымел никакого результата. Дикари были уверены в одном: любой, кто ступит на их землю, должен умереть.

Армия начала восхождение к перевалу, а я удостоверилась в том, что беременная девушка ухватилась за хвост мула и следует за мной. Время от времени я окликала ее, чтобы убедиться в том, что она по-прежнему идет. Если бы она упала, никто бы не помог.

Воины двигались при полном вооружении. И тогда я поняла, почему у них такие мускулистые ноги: парни с детства приучались идти днями напролет, в доспехах. Их сила впечатляла: в руках они несли огромные щиты и длинные копья, на груди красовались бронзовые панцири, за спиной висели огромные мечи.

Все это воинство издавало шум, который менялся в зависимости от ситуации. Он представлял собой смутный гул, состоявший из всех звуков. На равнине главенствовали барабанная дробь и мелодия флейт, задававшие ритм, но в горах мы шли вперед как могли: то быстрее, то медленнее, — и время барабанов и флейт миновало. Поэтому тишину заполняли иные звуки: возгласы людей, ослиный рев, ржание лошадей, бряцание оружия при ходьбе — все это звучало нестройно, вразнобой, но при этом сливалось воедино. Иногда звон оружия становился громче всего остального, и тогда армия говорила металлически и пронзительно.

Тропинка становилась все круче, однако ничто как будто не препятствовало нашему продвижению. Но небо чернело и набухало, и вскоре пошел проливной дождь — холодный, частый и тяжелый, и я сразу же промокла насквозь. Чувствовала, как ручейки воды стекают по плечам и по спине; волосы прилипли ко лбу, а одежда — к ногам, мешая идти. Молнии пугали: сполохи огня разрывали свинцовое небо, разрезали огромные растрепанные черные тучи, стремительно проносившиеся в вышине, а гром грохотал так сильно, что сердце в груди замирало.

Казалось, воинов не смущает неистовство бури: они продолжали продвигаться в прежнем ритме, опираясь на копья, надев на головы шлемы, и при каждой вспышке молнии их металлическое оружие ослепительно блестело. Тот, у кого был конь, шел пешком, ведя животное под уздцы, направляя и пытаясь успокоить, если оно начинало нервничать от раскатов грома и ярких вспышек.

Я оборачивалась, чтобы посмотреть на беременную: казалось, ей с каждой минутой все труднее идти, — и думала о том, сколько шагов она еще сможет сделать, прежде чем рухнет. Девушка была тощей, изнуренной, синей от холода, а живот выглядел слишком большим. Скоро бедняжка выбьется из сил — и тогда обоим наступит конец. Она шаталась, скользила, и хрупкость ее тела составляла яркий контраст с могучей поступью воинов в бронзовых доспехах. Падая, несчастная каждый раз выставляла вперед руку, чтобы не ушибить живот, и резалась, ранилась об острые камни. А путь нам предстоял еще долгий и полный тягот.