Пролог
Шрифт:
А Рязанцев продолжал сиять, в близком ожидании минуты, когда начнет красноречиво излагать свои принципы, так сильно рекомендуемые его другом.
Выходя из обеденного зала, Волгин услышал стук порывисто отодвинутого стула и тяжелые, торопливые шаги. Соколовский догонял его. — Прошедши до зала, в котором совершал свое преступление над бахромою, Волгин остановился и обернулся.
Соколовский был бледен как смерть; на дрожащих углах губ у него выступала пена.
— Куда вы? Вы изменяете?
— Изменяю, Болеслав Иваныч. Вы сам видите, мы с вами не могли бы сделать ничего. — Вы
Соколовский опустился на диван, закрыв лицо дрожащими руками:
— Идите, будем бороться с ними! — воскликнул он через минуту, вскакивая.
— Полноте, Болеслав Иваныч; какая тут борьба?
— Нет, я пойду!
— Незачем, Болеслав Иваныч. Слушать Рязанцева они станут и без вашей протекции: люди благовоспитанные; сами просили его говорить, надобно выслушать, хоть уже и не для чего. И после обеда прослушают его программу и похвалят, — зачем быть невежливыми, нелюбезными? — Не хлопочите, обойдется без вас. Лучше поедем со мною. Хочу взглянуть, что с Левицким. Может быть, уже пришел в сознание. Поедем, — а то еще компрометируете себя.
— Нет, я пойду к ним! Буду бороться!
Волгин покачал головою. — Скука с такими несговорчивыми людьми, как вы, Болеслав Иваныч, — скука, уверяю вас, — очень основательно рассудил он.
— И можно ли было ждать от Савелова такой измены?
— Измены никакой нет, — совершенно справедливо объяснил Волгин. — Вы хотели выставить помещикам положение дел в ложном свете. Савелов исполнил прямую свою обязанность, опровергнув клеветы, которые взводили вы на правительство.
— И неужели все погибло?
— Не могло не погибнуть, если бы Савелов и не услышал вовремя о вашей затее. Она держалась только на недоразумении, на одурении от первого впечатления. Все равно, — истина разъяснилась бы, — с обыкновенною своею основательностью отвечал Волгин и объяснил, что жалеть не о чем. Пусть бы и удалось ныне заставить помещиков подписать программу Рязанцева, — через несколько дней они отреклись бы от нее. И были бы правы: подписи их получены обманом, — стали бы говорить они. И точно, обманом. Все дело было совершенно пустое и, правду сказать, недобросовестное. Нечего и жалеть, что оно расстроилось. — Объяснивши это, Волгин вздохнул, подумал, подтвердил: — Да, пустое дело, не стоит жалеть, — и прибавил: — Ну, так что же, поедем, Болеслав Иваныч?
— Нет, я пойду к ним, буду бороться до последней минуты!
Волгин покачал головою и был совершенно прав.
— Изменить, — струсить перед дворянством, кто бы мог ждать этого после победы над Чаплиным!
— Эх, Болеслав Иваныч! — Отдельную личность можно победить, — а целое дворянство, — помилуйте! — Что такое Савелов, чтоб сметь ему и подумать о борьбе с дворянством?
— Такая слабость, такая трусость! — Между ними нет ни одного государственного человека!
— Эх, Болеслав Иваныч! —
Но более сильное волнение, и волнение радостное, ждало его.
Он надеялся, что найдет Левицкого уже пришедшим в сознание; почти с полною уверенностью в этом он подходил к той комнате, в которой провел столько мучительных часов у постели больного, и все-таки он едва удержал крик восторга, услышав из этой комнаты голос жены: она говорит с Левицким, Левицкий пришел в сознание, Левицкий вне опасности!
— Здравствуйте, Алексей Иваныч, — хорош я? — проговорил Левицкий. Он был еще чрезвычайно слаб и едва мог протянуть худую, худую руку входившему. — Что там, у Илатонцевых? Лидия Васильевна рассказала мне, что вы были у них.
— Хорошие люди, и отец и она, — в особенности она. С какою милою привязанностью она говорила о вас, Владимир Алексеич! — Она и на меня смотрела будто на родного, из-за того, что мы с вами любим друг друга.
— Да, она очень добрая и милая девушка, — отвечал Левицкий. — И я знаю, что она очень любит меня.
Эти слова совершенно сбили Волгина с его мыслей. При своей сообразительности он был совершенно уверен, что Левицкий спешил уехать из деревни именно для того только, чтобы удалиться от Илатонцевой, — что Левицкий влюблен в нее, что любовь его была несчастна. Теперь, при помощи той же сообразительности, он увидел, что ровно ничего такого не должно было быть. Очевидно, чувства Левицкого к Илатонцевой были совершенно спокойные, дружеские, — такие же точно, как и ее к нему.
— Они оба будут чрезвычайно обрадованы, узнав, что вы стали говорить.
— Да, будут, я уверен.
— Знаете ли что? — Я пошлю кого-нибудь к ним, сказать.
— Пошлите. Это хорошая мысль.
Волгин пошел искать хозяина, распорядился.
— Но скажите же, Владимир Алексеич, почему вы уехали от них так торопливо и сочинили предлог, письмо от меня, чтобы замаскировать причину отъезда?
— Друг мой, он еще слаб, ему вредно было бы много говорить, — заметила Волгина, — расскажет когда-нибудь после.
— Твоя правда, голубочка, — согласился муж, не замедлив сообразить, что действительно правда.
— Расскажите вы, что там было у вас? Удалось или, как вы ждали, не удалось? — сказал Левицкий.
Волгин не утаил ничего; хоть ему очень хотелось бы утаить от жены историю о том, как он украсил себя разноцветными шелками: при своей сообразительности он рассудил, что утаивать было бы напрасным трудом: все равно рассказал бы Нивельзин.
При всем желании побранить его жена не могла не смеяться. И Левицкий улыбнулся. Потом скоро стал дремать. Волгина увела остроумного рассказчика.