Прокурор
Шрифт:
Домик состоял из двух небольших комнат и застекленной веранды. Обстановка - самая простая. Кровати, старомодный платяной шкаф, телевизор старой модели. Зато на всех стенах - картины. Преимущественно пейзажи. В рамках и без них.
– Это все Герман, - с благоговением произнесла Эрна.
Чтобы не казаться невежливой, Флора стала внимательно рассматривать работы Боржанского.
– Здесь чувствуется влияние Юона, - сказала она, указывая на зимний пейзаж.
– Сразу видно знатока!
– обрадовалась жена Боржанского и особенно оживилась, когда Флора
– Она вздохнула.
– Если бы Герман захотел... Я ему твержу: займись по-настоящему организацией своей персональной выставки. Ведь у него столько почитателей! Пора бы уж и в Союз художников. В свое время ему предлагал рекомендацию сам Коненков! А Герман говорит: Левитан не был членом Союза художников, но это не помешало ему стать Левитаном... Ну посмотрите, разве это не совершенство?
– обвела она руками вокруг. Вам нравится?
– Очень, - кивнула Баринова.
Она остановилась возле небольшого холста с вечерним пейзажем.
– Герман Васильевич не выставлялся в Москве?
– спросила она. Кажется, я эту картину видела...
– Выставлялся, а как же!
– ответила с гордостью жена Боржанского. Ему и теперь предлагают, а он... Боже мой, ну как мне ему доказать, что нельзя так относиться к собственному таланту?!
И Эрна стала сетовать на то, что если бы муж бросил фабрику и целиком отдался живописи, то куда было бы больше пользы и ему и людям.
– А что, разве он сейчас не пишет?
– поинтересовалась Флора.
– В последнее время совсем забросил кисти и мольберт. Заедает производство... Хоть вы скажите ему!
– попросила Эрна.
Баринова пообещала.
Когда они снова вышли во двор, Флора заметила странного человека. Это был высокий жилистый мужчина, загорелый до черноты, с копной совершенно седых спутанных волос. На нем были короткие, чуть ниже колен, выцветшие штаны.
Мужчина сидел прямо на песке возле большой бочки, лежащей на боку в дальнем углу участка Боржанских за кустами виноградника.
– Кто это?
– Баринова остановилась от неожиданности.
– Пойдемте, пойдемте, - заторопилась смутившаяся Эрна.
– Он у нас немного того...
– она дотронулась пальцем до виска.
Флора успела еще разглядеть его светло-серые, спокойные и в то же время пронзительные глаза. Она невольно несколько раз обернулась в его сторону. И как ей ни хотелось подробнее расспросить хозяйку о странном мужчине, все же не решилась.
Боржанский пригласил всех к столу.
– Ну, за встречу!
Все подняли бокалы.
Фадей Борисович не выдержал, встал для тоста.
– Товарищи!
– Он откашлялся.
– Друзья! Герман Васильевич поднял первый бокал за встречу. Я бы хотел несколько расширить его выступление... Прошу прощения, я имею в виду тост... Нашей фабрике оказали честь представлять на голубом экране тружеников города. В лице Флоры Юрьевны, Заремба слегка поклонился в ее сторону, - подчеркну, очень милой и обаятельной, мы принимаем сегодня у себя в тесном кругу представителя славного отряда работников искусства.
Директор фабрики говорил в том же духе еще минут пять и всех утомил. А когда он закончил и все наконец выпили, Боржанский не без иронии заметил:
– Ну, слава богу, как раз и плов подоспел.
На столе появилось исходящее ароматом блюдо с живописно уложенным рисом, кусками баранины и целыми головками распаренного чеснока.
– Может, пригласим Иннокентия?
– вдруг предложила жена Зарембы.
– Он всегда так интересно говорит...
– Да-да, где ваш брат?
– обратился к Эрне Фадей Борисович.
– Он не пойдет, - ответила та.
– Ну я прошу, - капризным голосом сказала Капитолина Платоновна.
– Хорошо, - поднялся Герман Васильевич.
– Попросим осчастливить своим присутствием Диогена-второго...
Боржанский вернулся с Иннокентием. Помимо штанов теперь на нем была надета просторная белая рубашка с вырезом на груди.
Брат Эрны поздоровался, скромно пристроился у краешка стола.
Флора исподтишка разглядывала его. При всей внешней экстравагантности Иннокентий производил впечатление спокойного, уравновешенного человека. Она даже ощутила какую-то уверенность и силу, исходящую от него.
Все набросились на плов. Он же положил себе на тарелку лишь несколько листиков салата, ломтик огурца. К вину, которое налил ему хозяин дома, Диоген-второй даже не притронулся.
– Прекрасный плов!
– сказал Заремба, орудуя вилкой.
– Выше всяких похвал.
– Зря ты, Кеша, отказываешься, - поддел Анегин.
– У Иннокентия свои принципы, - вступилась Капитолина Платоновна.
– Это принципы для всех, - сказал Диоген-второй, невозмутимо жуя зелень.
– Поделитесь, - попросил Заремба.
– Надо потреблять пищу, которая несет жизненную силу, - спокойно ответил Иннокентий.
– В муке нет жизненной силы, а в неразрушенном зерне есть. Потому что сохранен зародыш...
Баринова обратила внимание, что Капитолина Платоновна слушает его, чуть ли не раскрыв рот.
– А как насчет мяса?
– с улыбкой спросил Анегин.
– Мясо убитого животного вредно, - с прежней невозмутимостью ответил Иннокентий.
– Перед тем, как скотину убивают на бойне, она испытывает страх, и организм ее наполняется ядами...
Видя, что речи брата отвлекают гостей от еды, Эрна решила переменить тему.
– Герман, налей еще вина, - сказала она.
Боржанский наполнил бокалы. Подняли тост за гостью из областного телевидения. Заговорили о будущей передаче. Об Иннокентии, казалось, все забыли. Да и сам он незаметно исчез из-за стола.
После плова подали арбуз.
Отяжеленные едой гости решили немного пройтись. Тем более, как сказала Эрна, рядом находился минеральный источник, и Флоре было бы интересно побывать там, попробовать целебную воду. Вчетвером - жена Боржанского, супруги Заремба и журналистка - отправились на прогулку. Герман Васильевич и Анегин остались вдвоем.