Проклятый
Шрифт:
— В таком случае вы опоздали. Уже 12.13.
— Только покажите нам дорогу, хорошо? — вмешался Эдвард.
— Да, доедете легко, — ответил тот. Нужно проехать ограждение и с другой стороны свернуть влево рядом с этим кленом.
— Большое спасибо.
— Не благодарите, — буркнул мужчина. — Я не пошел бы туда ни за какие сокровища.
— В дом Эвелита? Почему же?
— Этот дом проклят, вот почему. Проклят и безумен. Если бы это от меня зависело, то я сжег бы его до самого фундамента.
— Ох,
— Страшно, говорите? Ну так вот что я вам скажу, сынок, если хотите увидеть дом, где страшно, то поезжайте мимо дома Эвелита в летнюю ночь, вот что. Услышите наиболее безумные звуки под солнцем, вопли, стоны и так долее. Увидите удивительные отблески, танцующие на крыше, и если не ошибаюсь, то можете ко мне прийти. Поставлю вам обед и дам деньги на билет назад, откуда вы приехали.
— Из Салема, — ответил Форрест.
— Из Салема, да? — переспросил мужчина. — Ну, если живете в Салеме, то знаете, о чем я говорю.
— Вопли и стоны? — уверился Эдвард.
— Вопли и стоны, — подтвердил мужчина без дальнейших объяснений.
Эдвард посмотрел на меня, а я посмотрел на Эдварда.
— Надеюсь, что никто из нас не отказывается? — спросил я.
— Конечно, — ответил Эдвард. — А ты, Форрест?
— Я не отказываюсь, — уверил нас Форрест. — Что мне какие-то вопли и стоны.
— Не забывай и об удивительных отблесках, — предупредил его Эдвард.
Мы поблагодарили мужчину, я прикрыл стекло и объехал ограждение вокруг. За развесистым кленом, почти полностью к скрытым виноградной лозой и кустами, находились ворота из кованого железа, ведущие в резиденцию Биллингтонов, где с 1763 года жила фамилия Эвелитов.
— Мы на месте, — заявил Эдвард. — Не понимаю, как я мог забыть дорогу. Я поклялся бы, что когда я был здесь последний раз, то ворота были дальше за ограждением.
— Чуднее и чуднее, как писал Кэррол, — усмехнулся Форрест.
Я остановил машину и вышел. За воротами тянулся широкий, покрытый гравием подъезд, а в глубине стоял красивый белый дом восемнадцатого века, с колоннами, зелеными оконницами, серой гонтовой крышей и тремя оконцами мансарды в крыше. Почти все оконницы на первом этаже были закрыты. Не очень благоприятное впечатление произвел на меня вид добермана с подпалинами, который стоял у ступеней, ведущих к передним дверям и внимательно наблюдая за мной, наставив уши.
— Звонок здесь, — заявил Эдвард и потянул за черный железный захват, выступающий из столба ворот. Где-то внутри дома раздался сдавленный звон, а доберман придвинулся еще ближе к воротам, грозно всматриваясь в нас.
— Как ты относишься к собакам? — спросил
— Великолепно, — ответил я. — Просто лежу, свернувшись калачиком, и позволяю себя грызть. На меня никто никогда не жаловался в Американский Союз Кинологов, что я плохо отношусь к собакам.
Эдвард проницательно посмотрел на меня.
— Чем-то обеспокоен? — спросил он.
— Разве так заметно?
— Или делаешь идиотские замечания, или вообще ничего не говоришь. Наверно, опять видел ночью свою жену?
— Скажу все позже, о'кей?
— Даже так плохо?
— Еще хуже.
Эдвард придвинулся и неожиданно взял меня за руку.
— Скажешь, когда захочешь, — заявил он. — Но помни, что теперь тебе уже не надо выносить вес в одиночестве. Теперь у тебя есть друзья, которые понимают, что творится.
— Спасибо, — с благодарностью ответил я. — Сначала посмотрим, как пойдут дела со старым Эвелитом. Потом поедем напьемся и расскажу все.
Мы ожидали почти пять минут. Форрест также вышел из машины и закурил. Эдвард еще раз дернул звонок, а доберман подошел еще ближе и не то зевнул, не то завыл, раскрывая пасть.
— Может, здесь никого нет, — предположил Форрест.
— Этот тип — отшельник, он никогда не выходит из дома, — заявил Эдвард. — Наверно глазеет на нас через щель в ставнях и пытается угадать, что нам нужно.
Он как раз собирался дернуть за звонок в третий раз, когда передняя дверь дома открылась, и в проеме показался высокий плечистый мужчина в серой одежде. Он громко засвистел псу, который повернул голову, заколебался и неохотно отбежал от ворот, как будто был ужасно разочарован тем, что не будет иметь возможности погрузить клыки в мягкое место наших задниц.
Плечистый мужчина подошел к воротам слегка качающимся шагом шестидесятилетнего культуриста. Так же ходил и Чарльз Атлас. Когда он приблизился, я увидел, что он был индейцем. У него был могучий мясистый нос и лицо цвета меди, сморщенное как кленовый лист. Хоть он был одет в обычный костюм, рубашку с высоким воротником и галстук, он носил также и длинное ожерелье из раскрашенных орехов или зерен, на которое был подвешен серебряный медальон и пух перьев дикого индюка. На его пиджаке блестели капли дождя.
— Вы должны уехать отсюда, — сказал он. — Вы не были сюда приглашены.
— Это фатально, — сказал я. — Но дела таковы, что у нас есть что-то, что может заинтересовать мистера Эвелита.
— Здесь не проживает никто с таким именем. Вы должны уйти, — повторил индеец.
— Только передайте мистеру Эвелиту, что меня зовут Джон Трентон, я торговец сувенирами из Грейнитхед и я принес пенал, который принадлежал Генри Геррику старшему, одному из судей в процессах ведьм в Салеме.
— Здесь нет никакого мистера Эвелита.