Чтение онлайн

Гайфье ушел к себе в легком смятении. Он вдруг обнаружил, что теперь ему придется привыкать к новому человеку возле себя и что это его, пожалуй, нервирует. Самую малость, но все же…

«Нет ничего печальнее бывшего сердцееда», – говорил себе Ренье, рассматривая в зеркало морщинки вокруг глаз. И морщинки-то вроде бы смешливые, но вот незадача – к тридцати пяти годам они начали придавать своему обладателю облезлый вид.

Ренье вполне отдавал себе отчет в том,

что с возрастом он стал устрашающе напоминать собственного отца. Жизнь Джехана разбили тайная любовь к Оггуль и смерть возлюбленной. Жизнь Ренье сломалась в тот самый миг, когда отравленная стрела убила эльфийскую королеву – мать Талиессина. Ренье был ее возлюбленным чуть меньше месяца. После ее гибели Ренье стремительно начал увядать.

Он еще сопротивлялся, старался как-то устроить свою жизнь. Заводил связи, был полезным. В конце концов, ему было тогда только двадцать. В таком возрасте человек вполне может оправиться от потери, взять в жены обычную женщину, завести детей, сделать необременительную карьеру при дворе.

Тысячи раз повторял он себе эти слова. Твердил их как заклинание и вместе с тем глубоко внутри себя знал: все это ложь. Он больше ни на что не способен. Его истинная жизнь закончилась.

И даже старший брат, Эмери, придворный композитор, как бы он ни старался, не в состоянии был отвадить Ренье от глупых похождений и пьянства.

Сыновья Оггуль были очень близки. Один всегда мог сказать, где находится другой и не попал ли тот в неприятности. Несмотря на то что у Ренье с Эмери была общая мать и разные отцы, внешне они были чрезвычайно похожи, так что в годы молодости их то и дело путали.

Эмери жил в доме, который они с братом унаследовали от их дяди Адобекка, бывшего главного королевского конюшего. Дом находился за четвертой стеной, вне дворцового комплекса. Эмери обитал там один (если не считать слуг); Ренье предпочел маленькие апартаменты в самом дворце – поближе к податливым фрейлинам и подальше от осуждающего взгляда Эмери.

Расставшись с братом королевы, Ренье вернулся к себе, поспал несколько часов и пробудился, вполне бодрый, когда уже стемнело.

Поскольку никаких дел на нынешний вечер у него не имелось, а сидеть дома казалось выше сил, Ренье прямиком направился в кабачок под названием «Мыши и карлики» (большое панно на стене изображало сражение крохотных человечков с мышами и крысами).

Приветливо улыбаясь всем и никому, Ренье устроился в своем любимом углу, и почти сразу к нему подсело несколько любителей игры и выпивки.

Все здесь было знакомо и приносило успокоение: лица собутыльников, стук костяшек о столешницу, особенный привкус местного сидра. Здесь казалось, будто жизнь, которую вел Ренье, обладает неким потаенным, глубоким смыслом.

Ренье считался знатоком всех здешних неписаных правил – и едва ли не автором половины из них. Это помогало ему переносить неприязненное отношение нового хозяина кабачка: пару лет назад тот унаследовал заведение вместе с некоторыми постоянными посетителями, и далеко не все пришлись ему по душе.

Вечер начался и покатился по привычной колее. Скоро выигрыш стал представляться Ренье высшей целью жизни, а проигрыш оборачивался крахом всех надежд.

Он вскрикивал, сердился, хохотал – и постоянно прикладывался к кувшину. Окружающие вели себя сходным образом. Все было хорошо, все было правильно.

Ближе к полуночи Ренье ненадолго прервал игру и подозвал служанку.

– Как тебя зовут? – спросил он у девушки, улыбаясь ей, как ему воображалось, обаятельно.

Она кисло смотрела на него, и, будь Ренье трезвее, он увидел бы в ее зрачках собственное отражение: подгулявший помятый мужчина средних лет, который мнит себя неотразимым.

– Меня зовут Аламеда, господин, – равнодушным тоном произнесла девушка и отвернулась. – Я вам уже отвечала – вчера, и позавчера, и третьего дня.

– Наклонись-ка ко мне поближе, Аламеда, – приказал Ренье, посмеиваясь.

И когда она нехотя подчинилась, сунул ей за вырез кошель с монетами.

Она вздрогнула, машинально накрыла грудь ладонью – не столько оберегая, впрочем, свою стыдливость, сколько ощупывая деньги.

– Зачем это?

– Плата за выпивку, – объяснил Ренье.

Он всегда так расплачивался в этом трактире: передавал служанке часть выигрыша. Ренье даже не интересовался суммой. Иногда она оказывалась значительно больше, чем было пропито, иногда – гораздо меньше. Зная, что спорить с Ренье бесполезно, хозяин «Мышей и карликов» даже не протестовал, только тихо скрипел зубами.

– А теперь, Аламеда, принеси мне еще кувшинчик, – сказал Ренье и дружески потрепал ее по руке.

Девушка вытерла о юбку тыльную сторону руки и отбыла.

Ренье проводил ее глазами – а заодно и оглядел собравшихся в кабачке людей – и вдруг ощутил неприятный холодок между лопатками. Ему показалось, что в дверном проеме он различает странного незнакомца. Завсегдатаем «Мышей» тот явно не был. Неестественно высокий, в косматом плаще, чужак стоял совершенно неподвижно и рассматривал людей пылающими глазами.

Ренье огляделся по сторонам. Кажется, незнакомца никто, кроме него, не замечает. Кругом жевали, болтали, пили, трясли стаканчиками с игральными костями, смеялись, ворчали. Когда Ренье снова посмотрел на дверь, там уже никого не было.

Аламеда почему-то долго не возвращалась, поэтому Ренье подозвал другую служанку, настроенную более благосклонно, получил наконец желаемое и вернулся к игре.

Тревога не отпускала Эмери целый день. С самого утра он улавливал ее в воздухе, и к вечеру ему уже стало казаться, будто весь город звучит нестройно и взволнованно, словно кто-то беспорядочно перебирает клавиши расстроенных клавикордов.

В конце концов Эмери не выдержал: невыносимо было сидеть в бездействии дома и ощущать, как беспокойство гудит кругом все более властно, точно ветер в каминной трубе. С наступлением сумерек Эмери собрался с силами и вышел на улицу.

Поиски брата Эмери начал с пары знакомых кабачков поближе к дворцовому кварталу и, когда его там не оказалось, дал себе слово немедленно вернуться домой. «Не буду же я бродить по городу всю ночь? – подумал Эмери. – В тридцать пять лет пора бы Ренье отвечать за себя самостоятельно».