Проклятье
Шрифт:
— А ну-ка… — Маша с треском вырвала из тетради пустую страницу и совершила бросок, но рука прихлопнула пустое место.
Таракан метнулся в сторону. Ещё один бросок — он скрылся под размётанными на столе листками. Маша вскочила на ноги, яростно смахивая их все в сторону. Хлопнулась на пол раскрытая тетрадь, следом за ней покатилась ручка. Таракан вышел на спасительную финишную прямую и удирал теперь прямиком за стеллажи, к тёплой щели под батареей. Маше было его не догнать. Она тяжело дышала, комкая в руке вырванный из тетрадки лист. Оглянулась
Чай обжог губы. Горгулья поморщилась, глядя в чашку. Там плавали хлопья чаинок вперемешку с отблесками ламп.
— Знаешь, что плохо?
Максим за соседним столом поднял голову.
Закончилось собрание, институт впал в дрёму, и за окнами стало совсем черно. Он сидел тут, потому что любил притихший институт, любил свою бумажную работу, а ещё боялся цифры девять, и поэтому уходил до девяти, ну или после. Она сидела, потому что ненавидела приходить по вечерам в пустую квартиру, и каждый раз оттягивала этот момент, как могла.
Горгулья поболтала в чашке остатками чая.
— Он единственный преподаватель-оперативник, а мы все тут ориентированы на лекции, а он настоящий практик, значит. Потому и вытворяет, что хочет. Ничего ему не сделают, хоть запишись жалобами. Просто никто другой на это место не явится. Все пригодные — в действующих военных силах, там и деньги, и перспективы. Он один здесь.
Она помолчала, щурясь. Максим всё не опускал голову — слушал.
— Нет, был ещё Денис Вадимович, но ты сам знаешь, что с ним случилось. Порыбачить пошёл на полевой практике. Утонул. Никто не знает, как это вышло. Может, и правда вместо озера Демонову Дыру нашёл, она же перемещается.
Горгулья не знала, зачем говорила всё это. Может, просто накипело. Осенью обычно хуже всего, потому что в воздухе витает безнадёга — лето кончилось, а вместе с ним кончилась практика и её ощущение собственной нужности. На практике она была как тогда, как будто ещё до отставки.
Горгулья вытянула левую ногу, потёрла сведённую судорогой голень через грубую ткань форменных брюк. Пошипела сквозь зубы.
— А Миф… ты же помнишь, ещё летом отправил девчонок на опасный объект. Они обе чуть там не исчезли. Конечно, сказал потом, мол, не знал. Думаешь, правда не знал? — Она усмехнулась. Максим вздрогнул. — Врёт. А теперь убедил одну пойти к нему под руководство и ещё чёрт знает что задумал.
— Зачем ему?
Она возвела глаза под потолок, словно призывая в свидетели всех богов. Напрасно — над ними был только деканат.
— Понятия не имею, но подозреваю, он проводит какие-то эксперименты. Научные интересы, чтоб их. В конце концов, он постоянно врёт, разве ты не чувствуешь? Никогда не верь ему.
Она вернулась в комнату, когда уже стемнело. Бросила сумку у двери, кое-как стянула мокрые кроссовки. К вечеру в осеннем небе зародился дождь и тут же пролился на разгорячённый асфальт. Всю дорогу она шла под деревьями, но всё
Сабрина что-то писала, сидя за столом, по привычке подобрав под себя ногу. Не обернулась.
— Маша, может, ты поговоришь с ним? Я не прошу тебя уходить, просто поговори.
— И что я ему скажу? — выдохнула та, продолжая давно начатый разговор. У него не было конца, а было только начало, которое потерялось где-то в летних днях. — Мифодий Кириллович, я ленивая бездарность, я не могу выполнить ваши задания, не мучайте меня, пожалуйста.
Сабрина замолчала, шурша ручкой по бумаге. Подняла голову, чтобы перевернуть страницу в учебнике, и снова склонилась.
— А если прямо в лицо? После летней практики он же сам попросил тебя работать с ним. Значит, что-то увидел? И что теперь, передумал?
Маша подавила в себе желание сесть прямо тут, возле порога. Прошла в комнату, щупая голыми ногами прохладный линолеум пола.
— Я это знаю, он это знает. Он знает, что я знаю, и что я буду молчать, он тоже знает. Да я и не смогу — прямо в лицо.
— Ну, тогда я совсем не знаю, чем тебе помочь.
Маша тяжело опустилась на край кровати и принялась копаться в сумке.
— Не нужно, я уже всё сделала. Перепроверила всё по три раза. Ошибок быть не должно. Осталось только перепечатать это всё, и завтра я опять пойду к Мифу. Он не сможет прицепиться, ему не к чему будет цепляться, понимаешь?
Сабрина негромко фыркнула в ответ. Что уж она хотела сказать этим, непонятно. Размечталась, дорогая, или — ну, как знаешь, не приходи потом жаловаться. Надолго зажмурившись, чтобы дать отдых уставшим глазам, Маша сделала над собой усилие и включила компьютер.
— И я сама напросилась под его руководство. Чего теперь жаловаться.
К Маше на улицах всё время подходили люди. Если бы Сабрина не увидела этого сама, она бы не поверила. Но она видела: подходили, и это были не маразматические старухи, не мужички с сальными взглядами, вовсе нет.
Это были обычные, нормальные люди. Они спрашивали, как пройти, который час и не знает ли она, какую погоду обещали на завтра. А потом на минутку останавливались, чтобы поболтать ни о чём. К ней почему-то постоянно подходили люди…
Молодой философ, явившийся на семинар с пятиминутным опозданием, изрядно нервничал. Его выдавали пальцы — и колпачок ручки, который плясал в них, едва не падая на стол. Его выдавал голос, запинающийся на особенно длинных фразах.
Маша с Сабриной поспорили, за какой партой сидеть. Сабрина выдвинула логичный довод о том, что лучше на второй — так будет удобнее готовиться к следующей паре, на которой Горгулья, конечно, всю душу вытрясет. Маша ответила, что если они сядут за вторую парту, то за первую всё равно не сядет никто, и в чём тогда смысл? Вся группа исподтишка наблюдала, как они расселись по разным партам — вероятно, впервые за три курса. Аудитория осталась наполовину пустой.