Проклятье
Шрифт:
— Не помню, — жмурясь, подтвердила Маша. — Ну и что плохого? Тогда он просто опасался, что может выйти ещё хуже. У него педагогические обязательства. Он действовал правильно, хоть и бесчеловечно.
— Нет, он злился потому, что ты его обставила. Ты его не послушалась и победила.
— Сабрина, это глупо…
Та знаком запрета подняла ладонь с растопыренными пальцами.
— Ну вот, теперь ты его защищаешь. Всё, я отказываюсь разговаривать про твоего Мифа. Разговаривай о нём с кем-нибудь другим. И жаловаться
Маша вздохнула и бессмысленно уставилась в тетрадь. Если Сабрина сказала, что не будет разговаривать, значит — не будет, хоть пытай её. Скоро вернётся Эмануил Поликарпович, и всё начнётся заново.
Что вы знаете на самом деле?
— Что ты знаешь на самом деле?
Сабрина нехотя отвернулась от текста, и в её взгляде всё ещё читалась ненависть к Мифу.
— Я всё задаю себе этот вопрос. Выходит, я ничего толком не знаю, — вздохнула Маша.
— Может, ты любишь кого-нибудь?
— Я тоже думала об этом. Но, понимаешь, я не уверена, что вообще понимается под термином «любовь».
И грянул звонок. И в аудиторию вернулся философ.
Лаборатории располагались на нулевом этаже — вниз по узкой лестнице, мимо архива, мимо старой канцелярии. На ходу Ляля зажигала свет. Она вела рукой по стене и нажимала на все выключатели подряд. Загорались белые длинные лампы под потолком, гасли, загорались снова. Тени прятались по углам.
Фантомы конечно безвредны, но столкнуться с каким-нибудь из них в тёмном коридоре — мало удовольствия. В самом конце коридора, в его тупиковом ответвлении была приоткрыта дверь.
— Есть кто живой?
Там тоже горели белые лампы, и ещё несколько — фиолетовых и красноватых. Под ними сидел Мартимер, ковыряющийся отвёрткой во внутренностях прибора.
— Я пирожков принесла. — Ляля бухнула пакет на первую же подвернувшуюся поверхность. — Там такой дождь. А ты всё тут сидишь.
Она устроилась тут же и принялась отжимать волосы. Вода капала на белые плитки пола.
В подвальной комнате было светло и тихо, только слышно, как дождь барабанит по карнизу. Занятия давно кончились, курсанты разбежались, кто по лабораториям, кто в архив, кто в библиотеку. Ляля от всей этой науки была такая голодная, что не заметила, как сжевала все пирожки, кроме одного. И чтобы не сжевать последний, её потребовалась вся воля.
— Ну как с курсовой? Лепится что-нибудь? — спросила она, вытирая об салфетку жирные пальцы. Отвёртка сорвалась и отлетела под невнятное бормотание Мартимера.
— Нормально, — сказал он, рассматривая длинную царапину на ладони. — Помнишь, прогуляли лекцию Максима? Одна такая ерундовина чуть не взорвалась.
Дождь то прекращался, то начинался снова. Ляля разгуливала по лаборатории, тыча пальцами во всё, что подворачивалось. Мартимер рассказывал ей о законе обратного
Если общаться с ним — можно не готовиться к завтрашним семинарам.
— Слушай, а что это?
В коридоре послышался тихий говорок, будто читали молитву. Голос делался то громче, то тише, но слов разобрать было невозможно.
Ляля ткнула в большую алую кнопку на приборе странного вида. По счастью прибор оказался нерабочим.
Мартимер молча сунул вилку от прибора в розетку. Загорелся и тут же с утробным гулом погас голубоватый экран. Мартимер принялся отвинчивать крышку заново.
— Сказано же им было, чтобы не тащили на трудные случаи. Нет, тащат. Любители забивать гвозди микроскопами, блин. Это шептун, не обращай внимания.
Ляля села рядом с ним на край стола, поболтала ногами.
— Ты ещё будешь учить меня, что с ним делать!
Мартимер поднял голову.
— Он часто приходит по вечерам. Иногда мне кажется, я разбираю, о чём он говорит. Что-то о вечере, музыке и зелёном платье в чёрных звёздах.
Он увидел пирожок на соседнем столе и отставил прибор в сторону.
— Соль и кирпичная крошка есть? Отпугнём его хоть на время. — деловито осведомилась Ляля.
— Есть масло чёрного тмина, оно гораздо лучше по многим показателям. — Мартимер кивнул на маленький холодильник в углу.
— Тьфу на тебя!
Она сидела на лестнице — три ступеньки вверх, и будет шестой этаж. Рядом, ссутулившись по-беспризорному, устроился мальчик в мешковатой куртке и безостановочно хрустел семечками. Как только их запас, зажатый в ладошке, подходил к концу, он лез в карман за следующей порцией.
Прозрачным осенним днём дом не молчал, дом говорил сотнями голосов и шагов, наперебой. В узкие окна лестничных площадок заглядывало паутинно-серое небо. Между Машей и стеной протиснулась женщина с двумя пакетами.
— Девочка, не сиди на бетоне, простудишь себе всё. — И жизнерадостно махнула пакетом.
Они его не видели — почти никогда. Наверное, до тех пор, пока он сам не решал, что им пора бы его увидеть. Они топтали чёрную хрустящую шелуху, и не замечали даже этого.
Ещё он никогда не говорил. Если Маша садилась рядом, он заглядывал ей в глаза и улыбался, как улыбаются искривлённые рты мёртвых. Она ему тоже улыбалась — на всякий случай.
В сумке лежали последние расчеты. Маша думала, что больше сюда не вернётся — отработанный объект. Жители дома странным образом привыкли к ней, и подростки со скамейки здоровались по вечерам — два раза. Когда Маша приходила, и когда уходила — тоже. Здоровался и старик, который сидел на раскладном табурете рядом с почтовыми ящиками. Люди быстро привыкают к новым соседям.