Профессионал
Шрифт:
Он покинул Дубай, получив от младшего брата Бахайта заверения в том, что иранский узник свяжется c ним, как только вернется домой. Де Вилльерс оставил себе видеозапись, сделанную в спальне Мэка, а также отчет о последующих действиях «Клиники» и некролог на смерть Мэка в херефордской газете «Ивнинг ньюс».
Глава 45
В июле 1990 года, чудесным прохладным днем, они ехали верхом через виноградники к развалинам Вриде-Хойса, наслаждаясь закатом и беседуя о том, как возведут на пустыре летний домик.
Похоже, Анна подхватила простуду – так вначале решил де Вилльерс.
Вызвали врача, но антибиотики оказались бессильны. Де Вилльерс отвез Анну с двусторонним воспалением легких в больницу, и рентгеновское обследование показало, что ее легкие поражены пневмоциститом. Поскольку у нее прежде не было проблем со здоровьем, врачи заподозрили СПИД. Через два дня де Вилльерсу сообщили, что Анна действительно ВИЧ-инфицирована. Врачи сошлись в том, что заражение страшным вирусом вероятнее всего произошло во время переливания крови после аварии, четыре года назад.
Де Вилльерс был сражен наповал. Он считал себя лично виновным в трагедии. Анна, напротив, отнеслась к известию спокойно.
– Господь мне поможет, – прошептала она. – Любимый, ты будешь меня навещать?
Де Вилльерс поклялся не отходить от нее. Он обзвонил лучшие клиники и специалистов в Европе и Соединенных Штатах, требуя для Анны самых эффективных методов лечения и новейших препаратов. Страховки для покрытия расходов на борьбу с неизлечимой болезнью у них не было, а де Вилльерс вот уже три года самозабвенно управлял Ла-Перголью, не получая за работу никакого жалованья. Жан Фонтэн оставил после себя много долгов, и хотя с ними удалось расплатиться деньгами, накопленными де Вилльерсом и вырученными за продажу части поместья, средств на дорогостоящее лечение жены у него теперь не было. Они пока оставались в Южной Африке, и де Вилльерс ежедневно навещал Анну в клинике. Он читал в медицинских журналах любые статьи, связанные со СПИДом, жадно выискивал информацию о новых успехах врачей.
Долгими часами у постели Анны де Вилльерс с восхищением размышлял о ее непоколебимой уверенности и спокойствии. И то и то, несомненно, ей давала религия. Самому себе дивясь, он теперь подумывал и поговаривал о Боге, иногда даже веря в него. Он молил о чудесном исцелении или по крайней мере о замедлении хода болезни.
У него было достаточно времени, чтобы задуматься и о своей жизни. Он позволил себе с мучительной медлительностью переворачивать самые черные ее страницы, прося прощения за совершенные убийства у Господа.
И вот однажды де Вилльерс усилием воли вызвал воспоминания, так давно и надежно спрятанные в самых потаенных закутках разума, о том ужасном вечере, когда в Ванкувере погибла вся его семья.
Маленькая белокурая Анна, младшая сестра: ее тела так и не нашли. Сколько ни пытался де Вилльерс, он не мог воскресить в памяти ее лицо. Видел перед собой лишь свою спящую Анну и на ее коже жуткие следы саркомы Капоши.
Двадцать второго августа в Ла-Перголь позвонили из «Таднамса». Клиент из Дубая желал связаться с де Вилльерсом. Он тотчас же перезвонил в Дубай, и, к его изумлению, ответил Бахайт.
Прощаясь с Анной, де Вилльерс пообещал вернуться, как только сможет. Он ни за что бы не поехал, если бы не единственная надежда оплатить лечение в лучшей клинике Вашингтона или Лос-Анджелеса, где он сможет разместиться на соседней койке и где, даст бог, вскоре найдут чудодейственное лекарство…
Глава 46
В
Естественно, иранского президента Рафсанджани тронула неожиданная щедрость заклятого врага, и 18 августа в Тегеране была освобождена первая тысяча иракцев. Бахайт вышел на свободу 21 августа вместе с последней партией бывших сидельцев и поклялся, что ноги его больше не будет в Иране.
После пышного праздника по случаю возвращения Бахайта в Дубай он решил заняться делами и вскоре узнал, что де Вилльерс уже два года как выполнил тхаар.
Де Вилльерс с первого взгляда понял, что Бахайту в Иране пришлось несладко. Он исхудал, волосы поредели, а походка стала сутулой. Без следа пропала природная жизнерадостность; теперь Бахайт выглядел значительно старше своих тридцати двух лет. Так или иначе, он радушно приветствовал де Вилльерса и извинился за свое отсутствие.
После обязательного кофе и вежливой беседы о пустяках Бахайт изучил письменный отчет «Клиники» о четвертой операции. Он ознакомился с фотографиями, медицинским заключением и некрологом, затем вставил кассету в видеомагнитофон и посмотрел, как Мэк, лежа в кровати, слушает де Вилльерса, обвиняющего его в убийстве Махада бин Амра.
Не выказав никаких чувств, дхофарец выписал чек на миллион долларов.
– Что же касается последней выплаты, за выполнение заказа в целом, у меня есть один-единственный вопрос. Вчера я заставил себя просмотреть заново предыдущие фильмы. Как вам известно, я с самого начала не был согласен со всем этим делом, но тем не менее поклялся отцу на смертном одре, что доведу тхаар нашей семьи до конца и восстановлю наше доброе имя на родине.
Де Вилльерс кивнул, не догадываясь о том, что последует дальше.
– Фильмы с Кили и Мармэном не вызывают у меня никаких вопросов, однако запись с Миллингом должна была вызвать сомнения еще при первом просмотре. Но мне тогда было восемнадцать лет, и я ошибочно принял за убедительное доказательство то, что обязательно пробудит в моих соплеменниках подозрения. Речь идет о правильности установления личностей убийц моих остальных трех братьев.
Оригинальная восьмимиллиметровая кинопленка с Джоном Миллингом уже давно была переписана на видео. Бахайт и его гость еще раз посмотрели, как де Вилльерс обвиняет пилота в том, что он убил Салима бин Амра. Когда фильм закончился, Бахайт тронул де Вилльерса за руку.
– Вы поняли, в чем проблема?
– Нет, – развел руками де Вилльерс. – Я ничего не понял.
– Но суперинтендант Миллинг ясно говорит, что не убивал моего брата Салима. Он даже сообщил вам, что офицер, устроивший ту засаду, в книге открыто признал свою роль.
– Совершенно верно, – согласился де Вилльерс, – однако мне не раз приходилось наблюдать, как буйно разыгрывается фантазия перед лицом смерти. Если бы такая книга действительно существовала, Миллингу непременно были бы известны название и фамилия автора. И он открыл бы их мне.