Прочерк, Чуковская Лидия Корнеевна (Алексей Углов)

Прочерк

на обложку

Чуковская Лидия Корнеевна

Шрифт:

Февраль 1946

* * *

Какую я очередь выстояла — Припомнить и то тяжело, Какой холодиной неистовою Мне бедные руки свело. Какими пустынными стонами Сквозь шум городской он пророс, Далекими, смутно-знакомыми, — Бензином пропахший мороз! Какие там мысли обронены И ветром гудят в проводах. Какие там судьбы схоронены В широких безмолвных снегах.

1947

НАД

КНИГАМИ

Каюсь, я уже чужой судьбою — Вымышленной — не могу дышать. О тебе, и обо мне с тобою, И о тех, кто был тогда с тобою, Прежде, чем я сделаюсь землею, Вместе с вами сделаюсь землею, Мне б хотелось книгу прочитать.

1947

* * *

Я не посмею называть любовью Ту злую боль, что сердце мне сверлит. Но буква «М», вся налитая кровью, Не о метро, а о тебе твердит. И семафора капельки кровавы. И дальний стон мне чудится во сне. Так вот они, любви причуды и забавы! И белый день — твой белый лик в окне.

1947

* * *

Мы опять повстречались, деревья и снег! Я люблю вас, пушистые ветки. Одиночество — словно родной человек. На сугробах колючки и метки. Мы с тобою еще помолчим, тишина! Белым снегом умоемся, совесть! По следам разберемся, про что там она — Пережитого вьюжная повесть.

1971

РАССВЕТ

М. 1 Уже разведены мосты. Мы не расстанемся с тобою. Мы вместе, вместе — я и ты, Сведенные навек судьбою. Мосты разъяты над водой, Как изваяния разлуки. Над нашей, над твоей судьбой Нева заламывает руки. А мы соединяем их. И в суверенном королевстве Скрепляем обручальный стих Блаженным шепотом о детстве. Отшатывались тени зла, Кривлялись где-то там, за дверью. А я была, а я была Полна доверия к доверью. Сквозь шепот проступил рассвет, С рассветом проступило братство. Вот почему сквозь столько лет, Сквозь столько слез — не нарыдаться. Рассветной сырости струя. Рассветный дальний зуд трамвая. И спящая рука твоя, Еще моя, еще живая. 2 Куда они бросили тело твое? В люк? Где расстреливали? В подвале? Слышал ли ты звук Выстрела? Нет, едва ли. Выстрел в затылок милосерд: Вдребезги память. Вспомнил ли ты тот рассвет? Нет. Торопился падать.

1940–1979

МУЗЫКА

М. 1 Я музыкой жива. Она сестра разлуки. Последний взмах — нет, не смычка, платка. В

последний раз расставшиеся руки, И окна, тронувшиеся без звонка. И пауза — во всю длину перрона (Светлым-светло, а не видать ни зги). И у покачивающегося вагона Карениной предсмертные шаги. 1979–1981 2 Отмыкай мою душу скрипичным ключом. Где же флейты? Паровозных гудков заглуши несмолкающий вой. Никогда не поверю, хоть режь ты меня, хоть убей ты, Никогда не поверю, что мертвый ты, а не живой. Вынимай мою душу из мрака сырого колодца. (Вот и скрипка вступила, и труб неподкупная медь.) Выручай мою душу — за нее еще стоит бороться, За нее еще стоит, владея смычком, умереть.

1981

СВЕРСТНИКУ

С каждой новой могилой Не смиренье, а бунт. Неужели, мой милый, И тебя погребут? Четко так молоточки Бьют по шляпкам гвоздей. Жизни точные точки И твоей, и моей. Мы ведь сверстники, братство И седин, и годин. Нам пора собираться: Год рожденья один. Помнишь детское детство? Школа. Вместе домой. Помнишь город в наследство — Мой и твой, твой и мой? Мерли кони и люди, Глад и мор, мор и глад. От кронштадтских орудий В окнах стекла дрожат. Тем и кончилось детство. Ну а юность — тюрьмой. Изуверством и зверством Зрелость — тридцать седьмой. Необъятный, беззвучный, Нескончаемый год. Он всю жизнь, безотлучный, В нашей жизни живет. Наши раны омыла Свежей кровью война. Грохотала и выла, Хохотала она. … О чистые слезы разлуки На грязном вагонном стекле. О добрые, мертвые руки На зимней, промерзшей земле… «Замороженный ад» — Город-морг, Ленинград. Помнишь смерть вурдалака — И рыданья вослед? Ты, конечно, не плакал. Ну и я — тоже нет. Мы ведь сверстники, братья. Я да ты, ты да я. Поколенью объятья Открывает земля. Поколенью повинных — Поголовно и сплошь. Поколенью невинных — Ложь и кровь, кровь и ложь. Поколенью забытых (Опечатанный след). Кто там кличет забитых? Нет и не было! Нет! Четко бьют молоточки. Указанья четки: «У кого там цветочки? Эй, давайте венки!» В строй вступает могила. Все приемлет земля. Непонятно, мой милый, Это ты или я.

Март — апрель 1984