Пробуждение барса
Шрифт:
Властный и прямой, Георгий даже в детских играх не признавал притворства. Он выбирал друзей не по званию, а по храбрости. «Война» сопровождалась настоящей дракой. Игра в охотники нередко приносила ужин «Дружине барсов». На базарной площади Носте «барсы» часами упражнялись в джигитовке, метании копья, бросании диска, игре в мяч и кулачном бою. Принимались в дружину только прошедшие три испытания. Первые два зависели от качеств принимаемого, но последнее — кулачный бой — оставалось неизменным для всех. Испытываемый выбирал противника из «барсов».
Часто Георгий исчезал. Родители тревожились, метались в поисках, только Зара быстрее вертела прялку, и насмешливая улыбка играла на ее упрямых губах. Когда Георгий возвращался в изодранном платье, с расцарапанным лицом и воспаленными глазами, Зара неизменно говорила:
— Хочу дожить до твоего первого сражения.
— Бабо, я взбирался на вершины Дидгорских гор, думал увидеть чужие страны.
— В подобных случаях, Георгий, ноги сильнее глаз.
— Бабо, барс бежал по лощине, я видел на дереве дикого кота. Хочу иметь гибкость кота и силу барса.
Радостно смеялась бабо Зара…
Вспоминает Георгий самое радостное событие его детства — подарок бабо Зара, золотистого жеребенка. Он гладит золотистую спину, жеребенок обнюхивает его, ластится, лижет руки. Но подходит отец, берет под уздцы жеребенка. Георгий рванулся, обхватил шею друга, сдавленно закричал:
— Не отдам подарка бабо, какой я азнаур без коня!
— Пока вырастешь, купим коня.
— Не отдам, делай, что хочешь.
— Буду делать, что хочу.
— Оставь жеребенка в покое, — оборвала спор властным голосом Зара.
— Бабо, вырасту, клянусь, будешь ходить в парче.
— Парчу, Георгий, достань для своей невесты, — засмеялась Зара, — а ты уже вырос, жеребенок стал конем, береги коня. Тот не воин, кто не умеет беречь коня…
«Береги коня, береги коня», — слышит Георгий голос Зара. Но вихрем мчится трехголовый конь, рвутся в разные стороны головы на тонких шеях, скачет Георгий одновременно по трем дорогам. Одна голова мчится через лес с оранжевыми деревьями, другая — через зеленые воды, третья — к мрачным громадам.
«Остановись, остановись, Георгий, ведь ты грузин!» — несется вопль из леса.
«Береги коня! Береги коня!» — грохочут мрачные громады, извергая драгоценные камни и тяжелый пепел, но мчится конь по лесу одновременно вправо, влево и вперед, топчет плачущих женщин, летит через воды. Сталкиваются в кровавых волнах мертвые воины, и тяжелеет на Георгии затканная изумрудами одежда, тянет книзу золотая обувь, тянет кверху алмазная звезда на папахе, тянет вперед
«Брат мой, большой брат, останови коня. Смотри, алые перья жгут долину!»
Оглянулся — в тумане качается Тэкле. По белому платью расшиты звезды, в косы вплетены жемчуга, тянутся к нему тонкие руки: «О мой брат, мой большой брат».
Натянул повод Георгий, спешит к Тэкле, но рухнула гора, заслонила ее, и перед ним мугал потрясает волшебной дубинкой.
«Береги коня, береги коня!» — стонут голоса. Рвется конь, тянет повод Георгий, ищет выхода, тоньше и тоньше становятся шеи, извиваются змеями, хохочет мугал, взмахнул дубинкой — со свистом обрываются шеи, взвизгнул — летят головы в клубящуюся бездну. Зашатался Георгий…
— Седлать коней пора, час бужу, так войну проспишь… Что мутаки бросал, уже с турками дрался? Вставай, вставай, — смеясь, тормошил Георгия Папуна.
Косматые облака цеплялись за острые изломы картлийских гор, обнажая ребра скалистых выступов. В предрассветной мути, цепляясь за камни, сползали к берегу чудовищные тени. От сумрачной реки тянуло холодком, и к сонным калиткам подкрадывалось беспокойное утро.
В комнате осторожно зазвенела шашка, по темному полу скользнул чувяк, приоткрылось узкое окно. Где-то оборвался нетерпеливый крик. В бледно-сером воздухе качнулся кувшин, взлетел торопливый дымок, и тишина сразу оборвалась…
— Брат, мой большой брат, посмотри, какие серьги подарил мне дядя Папуна.
— Оставь Георгия, ты вчера надоела с серьгами, — добродушно ворчала Маро, укладывая хурджини.
Георгий схватил Тэкле, гладил ее волосы, сжимал тонкие пальчики.
У порога на мгновение застыла легкая тень и метнулась в сад.
Георгий в смятении вышел, остановился на пороге, повторяя:
— Береги коня, береги коня.
— Скажи мне, Георгий, что-нибудь на прощанье, — прошептала Нино, тринадцатилетняя дочь Датуна.
Георгий оглянулся, встряхнул головой, радостно посмотрел на взволнованную девушку.
— Жди меня, Нино.
Нино блеснула синими глазами.
— Помни, я буду ждать тебя всю жизнь, — и, застыдившись клятвы, рванулась к чинарам, молчаливым свидетелям тревог и надежд.
Оседланные кони с хурджини через седло нетерпеливо били копытами землю. Из окон неслись плач и причитания Маро, торопливые голоса мужчин, визг Тартуна.
Веселой гурьбой проскакала молодежь. За ними неслись мальчишки.
У изгороди, скромно держась в стороне, толпились соседи. По плоским крышам бежали родные, желая еще раз увидеть дорогие лица.
— Э, э, Георгий, поспеши!
— Тетя Маро, приготовь хорошие гозинаки к нашему возвращению.
— А для забавы Тартуну, дядя Шио, привезем груды турецких голов.
Во двор вышел Георгий, держа на руках всхлипывающую Тэкле. Увидя соседей, она заплакала громче и сквозь слезы хвастливо поглядывала на подруг, у которых не было столь интересного события.