Шрифт:
ГЛЭДИС ЛАЙНЕ
ПРОБНЫЙ КАМЕНЬ
Рассказ
I
Где же это было?
Дорис мучительно напрягала память, но мысли не подчинялись ей, упрямо ускользали, и в сознании мелькали только бессвязные, отрывочные картины. И лишь одна вспыхивала перед ней чаще других - упорно, навязчиво, неотступно.
Где же это было?
Помнится, в какой-то глуши, куда занесло ее неведомо какими судьбами. Гастроли? Кажется. Или съемки. Может быть... Маленький городишко. И зоопарк - тоже маленький, тесный, старинный, с клетками вместо вольеровобширных, отгороженных лишь невидимой глазу стеной силового барьера. А в одной из клеток волк. Не старый еще, матерый волчище с широко развернутой грудью,
Сейчас сама пишет и пишет круги. Один, два... десять. .
И так без конца. Порой ей хочется остановиться, но что-то внутри не дает и гонит, гонит, гонит... Волчица в клетке.
И пусть нет у этой клетки прутьев - сильно изменилась обстановка в отделении смертников за последние тридцать лет, с тех пор, как на смену газовой камере пришел зомбинг. Торжество гуманизма! Камера не камера, а так, вроде бы просто комната, скромный такой гостиничный номерок, только выйдешь из него лишь один раз - и навсегда. Обычная комната, и только под потолком шевелится опалесцирующее "всевидящее око", стерегущее каждое твое движение, чтобы не приведи бог не сотворила ты с собой ничего, чтобы с тобой ничего не случилось, ибо к казни ты должна прийти здоровой, целой и невредимой.
Уж казалось бы: что-что, а объектив не должен смущать ее, никак не должен, ведь больше двадцати лет прожито перед объективом, ведь ты же не кто-нибудь, ты Дорис Пайк, "Мерилин Монро XXI века"... Но это проклятое "всевидящее око" не объектив, оно - враг, в нем есть чтото одушевленное, что-то бесконечно подлое и отвратительное. Соглядатай, доносчик, шпион, провожающий тяжелым леденящим взглядом каждый ее шаг, каждое движение.
И невольно хотелось поторопить время, пусть уж скорее бы, сколько там осталось - три дня? Четыре? Лучше все что угодно, лучше стать... А кем, собственно? Мало, мало знала она о зомбинге, никогда это ее не интересовало; так, какие-то расхожие газетные статейки, разговоры мимоходом... Да и не все ли равно - кем? Дорис Пайк умрет. Даже если ее тело останется жить. Умрет вместе с памятью своей о пушистых снегах Сиэттла и волшебных закатах над Вайкики, о глазах Тони (ах, как сияли они в то утро, первое утро вдвоем!) и заваленной цветами грим-уборной, об этом волке, писавшем круги по клетке в захудалом зоопарке какого-то богом забытого городка...
Дорис думала об этом спокойно. Последние три недели ею владела странная вялость, апатия. Может быть, спасительная для нее: ведь не выдержала, ни за что не выдержала бы она месяц такого напряжения, что владело ею в суде и первые дни после - после той проклятой минуты, когда старшина присяжных трижды, кивая, произносил своим простуженным голосом: "Да. Да. Да"...
Жуткая нелепость, несправедливость, подлость этого мира, осудившего ее ни за что, и хотелось криком разорвать грудь, чтобы слышно было во всем мире, но кто отсюда услышит? И кто поможет? Конечно. Все. Навсегда. И смирилась она с этим "навсегда", хотя не предполагала даже, что сумеет так вот смириться... Сперва она еще думала о последней в жизни реплике, которую произнесет седьмого сентября, когда придут за нею... Что-нибудь вроде:
Живите же и, если в силах вы О счастье думать, наслаждайтесь счастьем...
Последний выход в роли Марии Стюарт... Но потом и эти мысли ушли, остались лишь безразличие и усталость да вот это бесконечное - до изнеможения - круговращение по камере. Один круг, два... десять... И сверху - гнетущий, пристальный взгляд опалесцирующего "всевидящего ока"...
II
Несколько
– Магнус? Да, да... Каюсь. Хочу предложить сделку. Меняю твою голову на обед. Нет... Завтра? Что ж, если нельзя сегодня... Вот спасибо! Где угодно. По твоему выбору. Конечно, согласен.
– Он взглянул на часы.
– Да. Значит, в половине восьмого. Успею, старина.
Последнее заявление, впрочем, оказалось излишне самоуверенным. Пока он приводил себя в надлежащий вид, соответствующий обеду в "Тройке" да еще в обществе Мак-Мануса, пока ловил потом такси (нет. чтобы догадаться и вызвать заранее!), пока они выбирались из пробки перед Дрейтон-Бриджем... Словом, ои опоздал на добрых двадцать минут. Стол в маленьком угловом кабинете на антресолях был уже сервирован, и, окинув его беглым взглядом, Олаф почувствовал, как ощутимо тощает его бумажник,-И черт с ним!
Мак-Мапус поднялся ему навстречу.
– Привет, старина. Я тут уже распорядился, так что...
– рукопожатие как-то естественно превратилось у него в некий приглашающий жест.
– Прошу!
Олаф искренне воздавал должное экзотике русской кухни, испортить которую не могло даже сознание, что платить-то придется ему... И когда на смену всему этому торжеству желудка пришел самовар с отлично заваренным душистым чаем, а Мак-Манус, удовлетворенно вздохнув, раскурил сигару, Олаф заговорил о том, что, собственно, и привело его сюда. То есть, конечно, он был бы рад встретиться с Магнусом и без всякого делового повода, но почему-то так никогда не получалось. Однако это обоих вполне устраивало.
– Ну, и какой орешек ты хочешь на этот раз расколоть моим бедным лысым черепом?-поинтересовался Мак-Манус.
– Излагай. И учти, чай способствует активизации мыслительных процессов...
В глубине души Олаф при всем желании не мог бы с этим согласиться, ибо ничто на свете не может заменить чашки хорошего кофе, но... В конце концов, сейчас ему нужны были макманусовы мыслительные процессы, свои он уже, похоже, исчерпал, а раз так - пусть его!
– Недели три назад, точнее, восьмого августа, ко мне явился клиент Лаверкрист. Киносценарист и писатель.
Клиент выгодный - он предложил мне десять тысяч независимо от результата, двадцать пять - если я добьюсь оправдания, плюс возмещение всех расходов.
– Неплохо, - прокомментировал Мак-Манус, выпуская могучую струю дыма.
– Хотя и не слишком роскошно.
– Все зависит от точки зрения. Но главное - ты знаешь, что за дело он мне всучил?
– А разве ты не сам взялся?
– Сам, конечно. Просто не показался мне этот парень. Да ладно. Так вот, дело Дорис Пайк.
– Этой... суперзвезды?
– Именно. Дельце-то с тухлятинкой, сам понимаешь.
– Я знаю лишь то, что было в газетах. И то смотрел не слишком внимательно, честно говоря. А потому давайка ab ovo.
– Хорошо. Пятого июля в одной из квартир Добни Хауса произошел пожар. Сигнализация сработала исправно, пожарные прибыли быстро, взломали дверь, ликвидировали очаг - выгорело всего полкомнаты. И вызвали по.шцию. Потому что первым делом наткнулись на полуобгоревший труп хозяйки квартиры, некоей миссис Фанни Флакс. Несчастная женщина, полупаралитик, почти десять лет прикованная к креслу-каталке. Она и сидела в этой самой каталке, только полчерепа было снесено, а рядом валялся пистолет. И не какая-нибудь там дамская игрушка, а армейский "люггер". Изрядно искореженный - во время пожара рванули патроны в обойме.