Про Иону
Шрифт:
Фрида знала, конечно, общее мнение.
— Я, Ёничка, выше этих положений, когда люди друг друга судят. Нихто ничего не знает, а судит от всей души. Я плюю, Ёничка. И ты плюй. Нам надо жить, а не слухать всех подряд.
Иона, со всей своей силой, при Фридке оказался заколдован. Она его почти что не отпускала из дому. Чуть высунется на улицу — сразу: «Ты куда, Ёнька? Ты зачем, муженек?»
У Фриды специальность доходная — повитуха. Так что без куска хлеба не сидели.
Иона к жене приступит:
— Дай и мне плечи развернуть!
Фрида
— Сиди дома. Мы не голодные, шоб ты работал. Набирайся силы. На тебе ж нет живого места. Ты в долговременном отпуске по ранениям.
Особенно Фридка любила рассказывать, как ребеночек завязывается в животе, как растет там и как потом она его освобождает — санпросвет на дому. Ну, а когда выпьет, чуть-чуть, полстакана, тогда говорит:
— Тут же ж всё от меня зависит. Как я ребеночка достану, такая у него и жизнь будет. Я на Бога не надеюсь и никому не советую. И ты, Ёнька, пока со мной — будешь жить. А без меня — дак я подумаю.
Году в сорок шестом, в конце зимы, объявился вроде зять Герцыка — Суня. Самуил. Заявил, что он и есть пропавший без вести на фронтах Великой Отечественной, а это его родное гнездо, и чтобы все сию минуту выметались вон.
Иона его легонько встряхнул, приводя в чувство, и стал объяснять, что они тут живут семьей и обихаживали Герцыка как родного до последней минуты.
Самуил артачился:
— Вы посторонние, а я пострадавший со всех сторон. Все родные погибли, теперь посторонние выставляют на мороз. Не двинусь с места! Буду вам глаза колоть таким образом!
Тут приступила Фрида:
— Вы, — говорит, — уважаемый Самуил, с дороги, весь в нервах, мы вас понимаем. Мы и сами в таком же положении. Мы вас каждую минуту ждали. И вот вы наконец-то явились. И мы так рады, так рады, шо не знаем, как вам угодить, шобы все было добре.
Самуил успокоился, смягчился. Смотрит на Фриду, руки ей целует:
— Фридочка! Как вы на мою покойную жену похожи! От всей души вас благодарю! Вы мне такую радость доставили своим приемом!
Фрида Ионе шепчет:
— Отойди от него! Я сама улажу дело.
И уладила. Стали они жить одной семьей.
Мужчины для заработка вместе кололи дрова по соседям, заделывали крыши.
Вся улица судачит: у Фриды два мужа. Толька Иона ничего не знает. Беседует по душам с Самуилом, тот воевал в пехоте.
Однажды Самуил говорит:
— Ты, Ёнька, даром что орденоносец, ты жизни не видел из своего танка. Запросто мог сгореть, а смерти своей в лицо не увидел бы — ты ж за броней. А я ей все время в глаза смотрел. И тут ты меня никогда не догонишь на веки веков. Твои ордена-медали надо бы на танк вешать, а не тебе на грудь. А мои медали мне через шкуру к самим костям прибитые.
Иона ему:
— Ну и, допустим, даже так. Зато ты теперь навек смертью своей напуганный. А я непуганый, — и запел во все горло: — Броня крепка, и танки наши быстры!
Противоречие у них имелось, но не глубокое: просто Иона был очень молодой,
А Фрида то Ионе поддакнет, то Самуилу, никогда не ясно, на какой она стороне окончательно: вроде на качельках качается. То туда, то сюда. А сама думает про свое.
Иона к ней с нежностями, а она:
— Сегодня все впустую, не надо.
Когда ей в голову стукнет, сама зовет:
— Ёнечка, милый, иди ко мне ложись.
Ну, когда Фрида родила девочку — даже Иона прозрел. Вылитая Сунька в женском роде.
Он к Фриде:
— Ну и сука же ты, Фридка! Это ради жилья? Да мы бы с тобой новый дом построили, хоть из травы, хоть какой. Как ты на такое пошла?
А Фрида гладит его по голове:
— Ничего ты не понимаешь, Ёничка. Ни капельки не понимаешь. Мне ж на дом наплювать. Мне на все наплювать. Мне только на деток не наплювать. И на тех, что есть, и на тех, что будут у меня. А от тебя, от Суньки, от третьего кого — не мое дело. Моя забота — рожать.
— И что, все равно, от кого рожать? — Иона задал такой глупый вопрос от бессилия. А задал — так и получил:
— Нет. Я ж с разбором. Если б без разбора — ждала бы я тебя! Сам подумай головой своей оставшейся! Тебе сколько лет минус на войну? А мне сколько? Почти сорок. Это для женщины под завязку. Может, ты мне ребенка еще пять лет собирался бы сделать. А тут сразу… Мы с тобой по разному времени живем: ты по годикам, а я по хвилиночкам.
Сложил в уме Иона все слова и поступки, которые он видел от Фриды за два с лишним года, и решил: надо бежать. В голове как бы представилось, что он сам во Фридкиной утробе находится и наружу не может выбраться. Ищет люк — а люка нет.
Расставались с Фридой легко. Попрощались у калитки. У Фриды запеленутая девочка на руках.
Иона пожал Фриде свободную руку. Пошел по улице у всех на виду — с тем же сидором, с которым его когда-то Герцык препроводил к Фриде. В мешке кроме барахла — цейссовский бинокль и боевые награды.
У Троицкой Иона замешкался. Поднялся наверх, к могиле писателя Коцюбинского. Блестит черная оградка. Зелень кругом, васильки, ромашки, незабудки. Акация цветет, жасмин. Воздух такой, что самогонки не надо — и так голова пьяная.
— Вот, дорогой Михайло Михайлович, — сказал Иона, — уезжаю. Не знаю, увидимся с вами или нет, но моя жизнь тут получилась следующим образом: оставляю жену с чужим ребеночком-девочкой. Прощайте. Надо же как-то жить? Вы как думаете?
Коцюбинский молчал. И Иона помолчал, а потом заключил:
— Вероятно, я ошибся по молодости. Некому меня поправить, если что. Я тут рядом с вами немного похожу, подумаю, может, заночую. Вы не против? Место такое хорошее, с него далеко видно.
Иона уселся на траву — сразу за оградкой, на самом краю Троицкой горы, свесил ноги над обрывом и просидел так до самого вечера. В бинокль смотреть не стал, хоть сначала собирался. Когда стемнело, направился на железнодорожный вокзал с намерением уехать куда глаза глядят.