Про Иону
Шрифт:
Да. Фотография — большое дело.
Внезапно мое впечатление о мире перевернулось. Опасения, которые мучили меня столько лет, исчезли. Я поняла, что у них нет почвы. Мне нечего бояться. Особенно со стороны Миши и Блюмы. Со всем возможным остерским шлейфом. Что было — прошло.
Я как могла боролась за свое впечатление в глазах Марика и Эллы. Но отныне и это меня перестало тревожить. Поэтому Блюма не стоит и копейки. И даже Мишенька, если что-нибудь скажет из прошлого.
Я старалась оберечь
Оставался Мишенька. Мой Мишенька. Взрослый, самостоятельный, красивый, умный, добрый во что бы то ни стало. Его мучения с его отцами, даже смерть Гили — фикция или самодельный факт, это принадлежало безраздельно только ему. Так пусть же он разбирается с ними сам.
Отсюда и дальше — страха нет. Страх похоронен на неопределенной глубине. Я ни в чем не виновата.
Да. Итоги надо подводить постепенно. И постоянно, а то можно далеко зайти.
С радостью и вдохновением я запечатала письмо. Отнесла на почту, потому что не смогла довериться почтовому ящику возле подъезда.
Но дело не в этом.
Я ждала ответа в замирании сердца. Миша написал через две недели. Он благодарил, просил узнать, есть ли методички, программы в помощь поступающим или можно достать учебники и так далее. Вопросы четкие, ясные. Прослеживалась мысль: мальчик сильно повзрослел. Почерк почти печатными буквами, видно, что старался.
Живо представила, что послание сочинялось в минуту отдыха, в матросском кубрике после тревожной вахты. Возможно, мешали сильная качка и шторм. А Миша усердно выписывал каждую букву, чтобы донести до матери свой привет и благодарность. Бывает ли под водой качка, мне неизвестно, но, во всяком случае, удобств мало.
Меня смутило, что Мишенька принял мое предложение с первого позыва. Но особых интересов, кроме шашек и, до некоторой степени, часов, у него никогда не существовало, а надо же учиться и работать на хорошем надежном месте.
Специальность на каждый день есть специальность на каждый день. С ней идут по жизни вплоть до конца.
Миша написал также, что ВУС у него — акустик, и, может, это пригодится в институте. Чтобы я выяснила.
Примечание про какой-то ВУС меня чуточку разозлило своей безответственностью — скорее всего Миша разболтал часть военной тайны, но раз письмо пришло без вычерков, значит, все нормально.
Я с гордостью прочитала письмо Марику, хотя он желал посмотреть сам. Я согласилась, но сначала все-таки прочитала с выражением и пригласила Эллу послушать.
Когда дело дошло до ВУС, он улыбнулся.
— ВУС — это сокращенно: военно-учетная специальность. Мой дядя Изя любил повторять: «Их вус?» — «Я знаю?»
Элла зыркнула на Марика и убежала в свою комнату. Наверное, записать новые сведения про евреев.
Мы остались вдвоем над письмом Миши.
Я постучала пальцем по конверту:
— Немедленно займусь вплотную. Пойду в Губкинский, выясню, достану учебники. Правильно?
Марик ответил:
— Их вус?
Забрал письмо — прочитать самостоятельно. Я напомнила, чтобы потом вернул обратно.
Да. Репков уехал не вовремя. Он бы посоветовал, направил к нужным товарищам для консультаций и налаживания связей. Но впереди оставалось много времени. А Саша возвращался через полтора месяца. Что можно сделать сию минуту — надо делать. Меня переполняла жажда деятельности.
Все мне отдавалось легко. Я выпросила методички, достала учебники и программу для поступающих. Соорудила посылку и отправила по месту назначения.
Я не спрашивала про акустику, а решила дождаться Сашу, чтобы узнать из первых рук.
И только я устремилась вперед, только успокоилась. Случилось.
Меня вызвали в школу лично, по телефону. Не на родительское собрание, а с глазу на глаз.
Учительница моей доченьки рассказала мне, что дети в классе взяли моду читать классный журнал. Случалось — учительница оставляла на своем столе без присмотра. Мало того, что это документ, там оценки и прочее. Там же в конце имена-отчества родителей с телефонами и национальностью в особой графе.
И вот как-то ученики сосредоточились именно на последней странице — где имена-отчества и национальности. И смеялись. Известно, что детям все кажется интересным. То, из-за чего можно над кем-нибудь поиздеваться. Я вынесла это из педагогического опыта.
В классе были две девочки-еврейки и один мальчик. Включая мою Эллу, естественно. Что бы она про себя ни навоображала.
И вот дошли до первого еврея. Каплан Анатолий Меирович — отец мальчика Юры Каплана. Громко провозгласили: «Еврей». Потом, как назло, по алфавиту — Лифшиц Лилия Товиевна — еврейка. Мама девочки Лифшиц Светы. Тоже во всю силу: «Еврейка». Ну и в самом конце дошли до моей — Файман Марк Мойше-Янкелевич, наш Марик. Папа, значит, наш дорогой. И с растяжкой:
— Вот еврей, так еврей!
Конечно, можно понять. Необычное отчество, даже на фоне еврейских.
Все смеются. Мальчик Каплан молчит, а сам бледный, как смерть. Света Лифшиц уставилась в парту, даром что мою Эллу подбивала насчет того, что они русские с ней на фоне родителей-евреев.
А моя дочь подходит к столу, берет журнал, аккуратненько закрывает его и бьет по голове мальчишку-бандита-второгодника, который еле научился разбирать буквы, а зачитывает национальности во всеуслышание. И она так сильно лупила его по голове, что у мальчика из носа и ушей пошла кровь.