Чтение онлайн

А Гриша мой, что, не стоит один Лии с Ароном? Мою маму брат смотрит, и здоровье у нее, ничего хронического. Папа рано умер, а то бы и он теперь с мамой был у брата — или тогда у нас?

От распределения запуталась окончательно.

Утром Гриша раненько ушел. Вечером опять сходимся дома.

Он с порога:

— Ну что, надумала? Бросаешь меня?

Мастер переворачивать на нужную сторону. Я виновата.

Плечами пожала и отвечаю:

— Дурак ты, Гриша, и не лечишься.

Мне тем более обидно, потому что после работы я успела

забежать в мебельный, присмотрела хорошие кровати. Я ему про кровати, потом про то, что сантехнику хорошо б поменять, сделать ремонт. А то потом со стариками будет неудобно.

Гриша вместо благодарности выдал:

— Да, хорошо. Но теперь получается, что нашей Любочке в родном доме и места нет, если приедет погостить.

— Место ей всегда найдем. Только она не наша. Она Любкина. Вот как ты хочешь, а Любкина. Я тебе говорю как мать.

— И ты заметила? И я заметил. Любка ее под себя переделала.

Да. Недальновидный был Гриша, а в самую суть видел.

Через полгода примерно вдруг приезжает дочка. И сообщает, что уезжает в Израиль. Вместе с Любкой. Про институт было вранье с самого начала. Они вдвоем сделали план и действовали по нему.

А мы с Гришей радовались, что Любка нашу дочку по большому блату прописала к себе. Говорила, специально, чтобы дать нашей девочке будущее в Ленинграде. А она ее прописала, чтобы от нас концы в воду. До самой последней минуточки мы ничего не знали и не подозревали страшного подвоха с их стороны.

Все теперь составилось в один ряд: и сказки про институт, и операция, и Любкина любовь к нашей дурочке, и последние сроки, когда Любка надеялась устроить свою личную жизнь. Получила дочку, сделала ее, какую сама хотела. И своими мыслями нафаршировала.

В общем, приехала наша доченька прощаться с нами навсегда.

Гриша вынес приговор:

— Она бы все равно поехала, так лучше с Любкой. Не одна.

Вечером прогуливаемся с Любочкой перед сном, поджидаем Гришу с поздней работы, и тут она мне говорит:

— Если б не Давид, мы бы с тетей Любой еще раздумывали, но он помог, значительно облегчил наши бумажные приготовления. Он тоже едет. Мы пересекаемся в Вене. Там окончательно решим — в Израиль, в Америку или еще куда. Будем держаться втроем.

И Давид тут. Я попросила между прочим, ненавязчиво, но твердо, чтоб Люба не упоминала при отце Давида.

— Почему, мама? Ты ему столько хорошего сделала. И папа тоже. Что тогда случилось? КГБ вас мучил?

— Лучше б КГБ.

Люба что-то перемолола внутри себя.

— Мама, скажи честно, у тебя с Давидом что-то было? Он при твоем имени мнется. И ты на дыбы.

— Ничего не было. Я ж не Любка, — ответила — и сама себя поймала за язык. Не Любка.

Дочка тихонько:

— А что Любка? Любка с Давидом расписались два года назад.

— Тебе Любка приказала молчать про него?

— Ага.

Смешно сказать. У меня внутренности перевернулись. И Любка столько терпела и не рассказала, что вышла замуж?

Я бы многое могла поставить на место.

И про раввинство Давидское, и про его слова в адрес Любки.

И вообще. Если б имело значение хоть что-нибудь. Хоть что-нибудь. Они ненормальные. Партизаны в тылу врага.

Назавтра в поезд, и — поехала моя доченька в Ленинград и так далее. Ждите, говорит, звонка из Вены.

Приснилось, что из вены на моей руке хлещет кровь и оттуда голос Любочки: «Алло, алло, мамочка!» — я ей кричу, что слышу, а она меня не слышит и опять: «Алло-алло-алло». Объяснить, почему такой сон, просто. Я постаралась не обратить внимания. Но впечатление осталось очень тягостное.

Вот.

Настало время перевозить стариков.

Перевезли. Со всем их барахлом. Выше крыши. Лия ничего не разрешила выбросить.

Еле-еле продали хибару за маленькие деньги. Купил тот самый дядька, что провожал нас до калитки, — Алексей Тыщенко.

Я у Гриши спросила, какие у них с ним контры. Оказалось, и там след Соломона. Отец этого дядьки, Сергей Тыщенко, будучи еще холостым, когда-то подбивал клинья к Соломоновой дочке Еве. Соломон отказал ему с позором на весь Остер. Как гой посмел зариться на его кровь? Ева ни за кого замуж не вышла. Как раз перед войной ее взяла к себе в дом одна женщина при смерти — для ухода. В этом доме Арон с Евой и жили, она им его завещала.

Когда немцы пришли, Ева бегала по Остру в одной сорочке и кричала не своим голосом, что Соломон вернется, а его покормить нечем, так нет ли чего кошерного у евреев. На чистом еврейском языке. Тронулась. Ее, конечно, застрелили. А когда Арончик с войны вернулся, ему кто-то подсказал, что застрелил Еву Сергей Тыщенко, который сразу записался в полицаи. Арончик к нему — тот отнекивается и божится, что любил Евочку, несмотря на то что женился на другой. А что было делать, если Соломон отказал. Арон не поверил и полосонул ножом плечо. Промахнулся, так как находился не в себе.

В 69-м Сергей Тыщенко умирал от какой-то скоротечной хвори, причем сильно пил, и позвал Арончика. Арончик не пошел. Сергей его звал-звал, и жена прибегала, умоляла прийти, и сын — Арон ни в какую. И будто бы перед самой смертью Сергей велел сыну передать Арончику такие слова:

— Я Еву убил, потому что хотел как лучше.

Сын это крикнул в хату и плюнул на Арончиков порог.

И вот — купил Аронову хатку.

Из Гришиных слов получалось, что старикам о покупателе нельзя говорить ни в коем случае. Расстроятся.

Сделали все как положено: новые обои, в ванной-туалете выложена ромбиком белая плитка. Кровати готовы, новый унитаз чешский, надежный, радость им на старость лет, конечно.

Правильно говорят: не трогай, а то хуже будет. Старики болели один за другим. Причем с выговором в мою сторону, что я не умею лечить элементарных вещей. По всякому расстройству требовали участкового врача. А участкового жди, с работы отпрашивайся. Сами дверь ни за что не откроют: Лия из вредности, Арон — потому что не услышит звонка.