Привал
Шрифт:
Последовала долгая пауза, во время которой подполковник — адъютант Рокоссовского — бесшумно открыл дверь и впустил молодого офицера в коротком белом халате — ответственного за кухню командующего. В руках у того был поднос с чаем для Рокоссовского и водкой для Поплавского. На небольших тарелочках была сервирована закуска. На блюдце, отдельно, лежало несколько белых таблеток. Стоял на подносе и стакан чистой воды.
— Вот эти таблетки — по две сразу... — прошептал подполковник маршалу, чтобы не мешать Поплавскому. — И запить простой водой. Вот она.
— Спасибо, Николай Иванович, —
Подполковник и офицер в коротком халатике вышли.
— Понял, — сказал Поплавский в трубку. — Молодцы! Сначала я дам команду остальным. Используйте все местное население, все ресурсы. Сегодня же будет приказ. Начните с разминирования участков. Союзники?.. Захотят — пожалуйста, нет — неволить не будем. Действуйте и докладывайте. Удачи!
Поплавский положил трубку. Рокоссовский проглотил таблетки, поморщился, запил водой из стакана. Спросил:
— Что там у тебя за новости?
Голембовский в своем замке тоже положил телефонную трубку. Выдержал драматическую паузу, окинул всех собравшихся победным взглядом. Повернулся к своему заместителю по политико-воспитательной работе подполковнику Андрушкевичу и чуточку торжественно произнес:
— Ну, Юзек, настал твой звездный час! Раз ты считаешь, что любое движение должно иметь крепкую идеологическую основу — тебе и карты в руки. Командуй!
— Слушаюсь! — Андрушкевич вскочил, вытянулся по стойке «смирно».
Поплавский поведал командующему фронтом о разговоре с Голембовским. Во время своего рассказа он все время следил за выражением лица командующего, чтобы заранее понять его отношение к случившемуся. Где-то в глубине души вдруг возник червь сомнения: не поторопился ли он в разговоре с Голембовским? Не нарушил ли воинский этикет? Он разговаривал по телефону из кабинета высшего начальника и отдал распоряжение своему подчиненному, не поставив в известность хозяина кабинета. В правильности своего решения он не сомневался ни секунды, однако не следовало ли сначала спросить совета у Рокоссовского? Но под конец своего рассказа Поплавский почти успокоился. По собственному опыту он хорошо знал, что, если Рокоссовскому что-то не нравилось или он был с чем-то не согласен, он некоторое время прямо, не мигая, смотрел в лицо докладывающего, словно хотел понять, как такая бездарная мысль могла родиться в голове его собеседника. При этом он обычно легонько похлопывал ладонью по столу и в самый неожиданный момент прерывал доклад буквально на полуслове, жестко произнося: «Нет». И тогда принятые решения отменялись, все начинало немедленно раскручиваться в обратную сторону, а прерванный маршалом подчиненный получал основательную встряску, которая гарантировала его от повторения подобных ошибок на ближайшие несколько месяцев. Или лишался возможности принимать вообще какие-либо решения.
Сейчас Рокоссовский разглядывал фигуры на шахматной доске, помешивал чай ложечкой и, кажется, не собирался прерывать Поплавского. Он даже молча показал пальцем на стул, приглашая его сесть за стол. Закончив рассказывать о том, что произошло в месте расположения дивизий Сергеева и Голембовского, Поплавский попросил разрешения отлучиться до начала совещания.
— Ты же хотел водки с перцем, —
— Если разрешите, я хотел бы до начала общего разговора собрать своих и попробовать набросать проект приказа.
Рокоссовский, поправив на плечах сползающую старенькую куртку, кивнул Поплавскому:
— Хорошо, иди.
Ровно в одиннадцать ноль-ноль Рокоссовский начал совещание. В большом зале резиденции он сидел в полной маршальской форме. Никакого свитера, никакого компресса на шее. Наглухо застегнутый китель плотно облегал его стройную фигуру. Белоснежный подворотничок выступал ровно на два миллиметра и резко оттенял его покрасневшие от высокой температуры лицо и шею.
Командующие армиями и корпусами, командиры отдельных соединений и члены Военного совета фронта внимательно выслушали представителя Временного правительства подполковника Леонарда Борковича, Предложения были короткими, продуманными и деловыми: организовать временную польскую администрацию на возвращенных Польше землях; до прибытия уполномоченного Временного правительства Польской Речи Посполитой в округ Западного Поморья приступить к организации органов самоуправления и хозяйственной власти; освободить от воинской службы в рядах Войска Польского военнослужащих старшего возраста, имеющих опыт ведения сельского хозяйства, с предоставлением им возможности заселить эти земли; оказывать помощь новой польской администрации при пуске предприятий и организации весеннего сева.
Рокоссовский метнул взгляд в сторону командования Первой армии Войска Польского. Поплавский скромно ухмыльнулся.
— Если же у высокого собрания нет существенных возражений по этим четырем пунктам, — продолжал Боркович, — то я, как представитель Временного правительства, беру на себя смелость предложить командованию фронта издать инструкцию, которая обяжет военных комендантов воеводств, повятов и местечек самым тщательным образом следить за неукоснительным соблюдением данных предложений.
— Замечательно, — сказал Рокоссовский. — И очень толково. Хотя один пункт слегка запоздал. В одной из дивизий Первой армии генерала Поплавского сегодня утром, кажется, начали и пахать и сеять... Он даже и приказ по армии уже подготовил. Так, Поплавский?
— Так точно, товарищ командующий! — Поплавский встал во весь свой гигантский рост. — То есть никак нет... Не приказ, а только проект приказа. В смысле сева...
— Вот и ознакомьте нас с вашим проектом. Именно в отношении весеннего сева. Этот вопрос находится как раз в русле предложений Временного правительства.
Поплавский открыл кожаную папку, вынул несколько листков, исписанных от руки, и вытянул их перед собой. Для того чтобы увеличить расстояние от листков до глаз и попытаться сфокусировать написанное на бумаге, он даже слегка отклонил назад голову.
— Дать очки? Плюс полтора, — предложил Рокоссовский.
— Никак нет, товарищ командующий. Благодарю. Я и так прекрасно вижу.
— Это заметно, — улыбнулся Рокоссовский. — Вы так издалека прицеливаетесь в собственный почерк, что ваше прекрасное зрение не вызывает никаких сомнений.