Присяга
Шрифт:
Однако после назначения Иэ премьером Центрального правительства Рюкю он не проявил ни прежней твердости, ни силы характера. Его словно подменили, говорили одни. Другие же уверяли, что он и прежде был таким – человеком, не способным противостоять властям, и твердости характера у него всегда хватало только на то, чтобы поддерживать установленный властями порядок.
Как и следовало ожидать, Иэ, выслушав сообщение Уэхары, не высказал каких-либо разумных соображений. Теперь дело окончательно зашло в тупик. Больше идти было не к кому. Оставалось одно – завтра утром, до начала церемонии, доложить
Уэхара попросил Иэ поехать к американцам вместе с ним. Но тот отказался. Он сказал, что за это отвечать должен председатель Законодательного собрания, а никак не премьер.
Теперь Уэхара совершенно протрезвел. Бледный, он спрашивал Тэнгана, как объяснить американским властям причину отказа, просил совета и у Тоямы, и у Иэ. Он так растерялся, что на него было просто жалко смотреть. Он явно злился на премьера, не проявившего к его проблемам никакого сочувствия. Но причина была вовсе не в бессердечии Иэ. Просто тот ничем не мог ему помочь. Только когда Уэхара сказал, что на завтрашнюю церемонию явятся все члены Народной партии и могут возникнуть беспорядки, обвисшие щеки Иэ нервно дернулись. Об этом Уэхаре рассказал Тэнган по дороге сюда. А чтобы хоть как-то вызвать у премьера интерес, Уэхара, нарочно сгущая краски, мрачно возвестил:
– На завтрашнем торжестве случится что-то ужасное!
И тут наконец Иэ засуетился. Он приказал Тэнгану вызвать начальника полицейского управления Ямасиро. Тэнган удивился: столько шуму из ничего! Вот оно что! Выходит, что завтра Народная партия собирается устроить беспорядки…
К счастью, телефон работал, и трубку взял сам Ямасиро. Иэ приказал ему обеспечить на завтрашней церемонии вооруженные наряды полицейских.
Утро первого апреля выдалось ясное, но дул сильный ветер. Небо было по-осеннему высоким и прозрачным. Этот день для окинавцев был бы самым светлым и радостным, не будь на острове мрачных руин и военных баз, и лица людей, шагавших по каменным плитам тротуара Кубидзато, затененного зеленью тутовых деревьев, светились бы добротой и счастьем. Но в тот день – первого апреля 1952 года – атмосфера на острове не гармонировала с красотой моря и неба. Императорский замок в Кубидзато, где должна состояться церемония, лежал в руинах; исчезли вековые деревья, некогда густо зеленевшие вокруг дворца. На вершине холма, на месте главного павильона дворца, высилось примитивное бетонное здание Рюкюского университета, на крыше которого развевался звездно-полосатый флаг.
Этот университет, над которым взял шефство Мичиганский университет, существовал на американские средства – это называлось «фонд помощи университету Рюкю»; американские преподаватели приобрели скандальную известность такими проповедями: «Демократия состоит в том, чтобы ради счастья большинства принести в жертву меньшинство. Возможно, что ради счастья и благополучия свободного мира придется принести в жертву население Рюкю».
В десять часов утра на самом высоком холме перед зданием университета, украшенным адмиральскими флагами, собрались американские должностные лица во главе с Риффендером, начальником штаба оккупационной армии. Рядом с ними выстроились: глава
В этот день дул сильный северный ветер, громко хлопали звездно-полосатый и адмиральский флаги, развевались волосы. Церемонией руководил бригадный генерал Харрис; она началась под бравурную музыку военного оркестра – марш американских пехотинцев. Первым выступил Риффендер. Его слова трудно было разобрать из-за ветра. Он сказал: «Возлагая надежды на сегодняшнее событие, которое навсегда останется в истории Рюкю, мне хочется напомнить слова командующего сухопутными войсками США Джонсона – „американское правительство не имеет никаких территориальных притязаний в отношении Окинавы“. Мы не колонизаторы и находимся здесь только потому, что в нынешней неспокойной обстановке мы вынуждены сохранять здесь свое присутствие, ибо Окинава – важный форпост в Тихом океане. Если мы уйдем с островов Рюкю, мы откроем дорогу врагам Японии – странам, которые находятся с ней в состоянии войны. А это вряд ли отвечает и вашим желаниям, господа!»
Тёко Тэнган не особенно вслушивался в его слова. Все его внимание сосредоточилось на Камэсукэ Дзяхане, который еще до начала церемонии занял место на верхних трибунах среди депутатов. Он был в охотничьей кепке и темных очках, лицо хмурое, недовольное. Что он задумал? Тэнган ожидал, что он будет не среди депутатов, а вместе с народом. Однако он сидел там, где положено. Выходит, отказавшись поставить подпись под присягой, он все же решил принять ее вместе со всеми? Или просто не хотел подписью марать свое доброе имя?
Хотя сюда пришло немало членов Народной партии, обстановка оставалась спокойной. Весь ночной переполох сейчас казался ему смехотворным.
Тэнган пребывал в крайнем напряжении.
Когда в соответствии с программой Кюэй Миядзато, выйдя вперед, развернул текст присяги, все депутаты встали. Не поднялся только Камэсукэ Дзяхана. Он сидел, даже не сняв с головы охотничьей кепки.
У Тёко Тэнгана забилось сердце. Люди вокруг, вытянув шею, с удивлением смотрели на Дзяхану. И тут раздался возглас: «Дзяхана! Держись!» Вслед за этим послышались крики: «Молодец, Дзяхана!» И голоса, множась, слились в протяжный гул одобрения: «О-о-о!» Полицейские, размахивая дубинками, пытались заставить людей замолчать, но шум все нарастал. Послышался пронзительный свист.
Дзяхана сидел с невозмутимым видом, не обращая ни на кого внимания. Риффендер смотрел на него, красный от злости. Среди правительственных чиновников было заметно сильное волнение.
Свиток с текстом присяги в руках Кюэй Миядзато трепетал на ветру; похоже, ему было трудно читать. Хлопанье бумаги долетало даже до Тэнгана. И вдруг сильный порыв ветра разорвал свиток. Тэнган даже вскрикнул и побледнел. Несомненно, он разорвался именно там, где была вклейка.
С задних рядов донеслись радостные возгласы.