Чтение онлайн

Пять лет я торопился

на этот пир горой.

Попользую я «пильзен»,

попраздную «праздрой».

Потом, конечно, в Сочи

с компашкой закачусь —

там погуляю сочно

от самых полных чувств.

Спроворит, как по нотам,

футбольнейший подкат

официант с блокнотом:

«Вам хванчкару, мускат!»

Но зря шустряк в шалмане

ждет от меня кивка.

«Компании — шампании!

А для меня — пивка!

Смеешься

надо мною!

Мол, я не из людей,

животное пивное,

без никаких идей!

Скажи, а ты по ягелю

таскал теодолит,

не пивом, а повальною

усталостью налит?

Скажи, а ты счастливо,

без всяких лососин

пил бархатное пиво

из тундровых трясин?

А о пивную пену

крутящейся пурги

ты бился, как о стену,

когда вокруг ни зги?

Мы теплыми телами

боролись, кореш, с той,

как ледяное пламя

дышавшей, мерзлотой.

А тех, кто приустали,

внутрь приняла земля,

и там, в гробу хрустальном,

тепа из хрусталя.

Я, кореш, малость выжат,

прости мою вину.

Но ты скажи: кто движет

на Север всю страну!

На этот отпусочек —

кусочек жития,

на пиво и на Сочи

имею право я!

Я северной надбавкой

не то чтоб слишком горд.

Я мамку, деда с бабкой

зарыл в голодный год.

Срединная Россия

послевоенных лет глядит —

теперь я в силе,

за пивом шлю в буфет!

Сеструха есть — Валюха.

Живет она в Клину,

и к ней еще до юга,

конечно, заверну…

Пей… Разве в пиве горечь,

что ерзаешь лицом!

По пиву вдарим, кореш,

пивцо зальем пивцом…»

4

Эх, надбавка северная,

вправду сумасшедшая,

на снегу посеянная,

на снегу взошедшая!

Впрочем, здесь все рублики,

как шагрень, сжимаются.

От мороза хрупкие

сотни здесь ломаются.

И, до боли яркие,

в самолетах ерзая,

прилетают яблоки,

все насквозь промерзлые.

Тело еще вынесло,

ночью изъелозилось,

а душа не вымерзла —

только подморозилась.

5

В столице были слипшиеся дни…

Он легче стал

на три аккредитива

и тяжелей

бутылок на сто пива,

и захотелось чаю и родни.

Особенно он как-то испугался,

когда, проснувшись,

вдруг нащупал галстук

на шее у себя, а на ноге

почувствовал чужую чью-то ногу,

а чью — понять не мог,

придя к итогу:

«Эге,

пора

в дорогу…»

Сестру свою не видел он пять лет.

Пропахший запланированным «пильзеном»,

как блудный брат,

в кремплине грешном вылез он

в Клину чуть свет

с коробкою конфет.

В России было воскресенье,

но

очередей оно не отменяло,

а в двориках тишайших

домино

гремело наподобье аммонала.

Не знали покупатели трески

и козлозабиватели ретивые,

что в поясе приезжего с Москвы

на десять тыщ лежат аккредитивы.

Московскою «гаваною» дымя,

он шел,

сбивая новенькие «корочки».

Окончились красивые дома

и даже некрасивые окончились.

Он постукал в окраинный барак,

который столь похожим был на северный.

«Чего стучишь!

Открыта дверь и так…» —

угрюмо пробурчал старик рассерженный.

Вошел приезжий в длинный коридор,

смущаясь:

«Мне бы Щепочкину Валю…»

«Такой здесь нет…

Все ходют,

носют сор,

и, кстати, нас вчерась обворовали…»

«Как нет!

Я брат ей…

Я писал сюда.

Ну, правда, года три последним разом.

Дед, вспомни —

медицинская сестра.

С рыжцой!

Косит немного левым глазом!»

«Ах, эта Валька —

Юркина жена!

Я хоть старик,

а человек здесь новый

и путаюсь в фамилиях.

Она

не Щепочкина вовсе,

а Чернова».

«А где они живут!»

«Вон там живут.

Был Юрка на бульдозере,

а нынче

Валюха его тянет в институт,

и мужа

и двоих детишек нянча.

Валюха,

доложу тебе,

душа…

А как насчет уколов хороша!

И даже ездит

к самому завскладом,

и всаживает шприц легко-легко…

Как видишь, оценили высоко

своим —

научно выражаясь —

задом».

Рванул приезжий дверь сестры слегка,

и ручка вмиг с шурупами осталась

в его руке,

и вздрогнула рука,

как будто бы нечаянно состарясь.

Он в мокрое внезапно ткнулся лбом

и о прищепку щеку оцарапал.

Пеленки в блеске бело-голубом

роняли, как минуты, капли на пол.

И он увидел,

сжавшийся в углу,

раздвинув тихо занавес пеленок:

один ребенок ерзал на полу,

и грудь сестры сосал другой ребенок.

А над электроплиткой,

юн и тощ,

половником помешивая борщ,

сестренкин муж читал,