Чтение онлайн

Но если б девчонка замерзла

беззвучно шепча мои строки,

вошла бы в меня, как заноза,

не гордость, а боль по сестренке.

И если бы кто-то печальный

в письме написал мне об этом,

письмо я не стал бы печатать

под собственным скорбным портретом.

Мне было бы важно дослезно

не то, что я понят был тонко,

а то, что замерзла, з а м е р з л а,

з а м е р з л а, замерзла девчонка.

И если бы

пулями где-то

стихи мои были пробиты,

мне было бы важно не это,

а то, что ребята убиты.

Бросаю слова на ветер,

ревущий о стольких несчастьях.

Случайно — бросаю навеки.

С расчетом на вечность — на часик.

А ветер слова отнимает

и тащит на суд и расправу.

А ветер слова поднимает

и дарит им смерть или славу.

А ветер швыряет их с лета

туда, где их ждут, где им верят,

и страшно за каждое слово,

которое бросил на ветер.

1971

170

БЕРЕГОВОЙ

ПРИПАЙ

Вторые сутки, как рога марала,

пушисты мачты — иней лег на них.

Вторые сутки мечется «Моряна»

среди нагромождений ледяных,.

Вторые сутки — аж мороз по коже! —

сойдя от беззакатиости с ума,

над нами солнце бешено хохочет,

как белая полярная сова.

Придется нам теперь забыть про Диксон,

и капитан, прихлебывая чай,

угрюмо заключает: «Не пробиться.

Береговой припаи — он есть припай».

И шхуна курс меняет... Мы уходим,

а там за льдами, синий, как угар,

оставленный, с беспомощным укором

взывает остров криками гагар.

Я остров, окруженный льдом. Ты шхуна.

Я привстаю. Я слышу голос твой.

Пытаешься ты, плача и тоскуя,

пройти сквозь мой причал береговой.

Но льды вокруг меня остры, как зубья.

Ты бьешься грудью бедною своей

о скользкие торосы себялюбья,

о грязный лед изломанных страстей.

Неужто ты пройти ко мне не сможешь

сквозь намертво припаянную ложь? .

Все это оковало меня, смерзлось.

Все это от меня не отдерешь.

И ощущаю с ужасом провидца,

что эта шхуна, может быть, не ты,

а это я к себе хочу пробиться

и натыкаюсь вновь и вновь, на льды.

171

Неужто в двуединой ипостаси,

треща по швам со льдинами в борьбе,

я плюну зло, я поверну, я сдамся,

разбитый, не пробившийся к себе?

1904

НЕИЗВЕСТНАЯ

Д

а м а м в море быть рисково,

но, войдя в рыбацкий быт

с репродукции Крамского

Неизвестная глядит.

Д а м а в к у б р и к е — я в л е н ь е,

и тем более — одна,

только, нам на удивленье,

не смущается она.

И глядит, не упрекая

за раскаты храпака,

из России той — к а к а я,

как Таити, далека.

Д р е м л е т муфта

на коленях.

Перед братией

морской

перья страуса

колеблет

козьеножечной

махрой.

И от яростного хряска

домино или лото

чуть качается коляска

под названием «ландо».

Как нарочно, чтобы мучить

одиноких рыбаков,

петербургский хитрый кучер

не торопит рысаков.

И плакат про семилетку

возле мокрых сапожищ

122

грустно смотрит на соседку,

но от кнопок не сбежишь.

Неизвестная прекрасна —

это ясно, кореша.

Неизвестная опасна

тем, что слишком хороша.

И конечно, непохожи

наши жены на нее

по одеже и по коже —

стирка, штопка, ребятье.

Но в любой российской бабе

у корыта, чугуна

сквозь прибитое и рабье

гордость тайная видна.

И в старухах, и в девчонках

что-то прячется в тени,

и, быть может, тоже в чем-то

неизвестные они.

А в любой прекрасной даме-—

где-то — спрятанная мать,

и ее, быть может, тянет

нам тельняшки постирать.

И она кочует с нами

в чужедальние края

над волнами, сквозь цунами

как рыбачка, как своя.

А когда мы у Камчатки

и во льдах идет а в р а л,

ж а л ь, что тонкие перчатки

ей Крамской нарисовал.

'.1971

173

ТРЕТЬЯ

ПАМЯТЬ

У всех такой бывает час:

тоска липучая пристанет,

и, догола разоблачась,

вся жизнь бессмысленной предстанет.

Подступит мертвый хлад к нутру.

И чтоб себя переупрямить,

как милосердную сестру,

зовем, почти бессильно, память.

Но в нас порой т а к а я ночь,

т а к а я в нас порой разруха,

когда не могут нам помочь

ни память сердца, ни рассудка.

Уходит блеск живой из глаз.

Движенья, речь — все помертвело.

Но третья память есть у нас,

и эта память — память тела.