Чтение онлайн

— У того, кто намерен бродить по свету в виде духа, должна быть душа. А у тебя, паразита, и намека на нее нет! — очень сердито выпалила Магдалина.

— А тут полагали, что вроде бы есть. Я, так сказать, изменился и довольно хорошо стал разбираться во всей этой гармонии. Ну, в равновесии, что существует в мире, — я уж кумекаю в нем. — И Себастьян торжественно провозгласил: — Мир, дорогая моя дочь, весьма даже прекрасная штука! Ты и не подозреваешь, какая прекрасная!

— Ни хрена ты не изменился! Такие, как ты, не меняются. Никакой ты не астральный, просто ты живуч, как угорь, и снова вернулся к жизни, вот

и все тут! Хотя ты еще недавно откинул копыта и был мертв, как чурка.

— Магдалина, как ты выражаешься?! Кто ж так говорит о своем отце, о своем единственном отце?

— Отец у всех единственный. А мне вот выпал кощунственный. Постойте! Я загляну в холодильник! — Девушка бросилась на кухню.

После долгих раздумий, раз-другой обменявшись с Себастьяном взглядами, в которых сквозили как надежда, так и недоверие, молодой человек вышел вслед за Магдалиной. Печально вздохнув, с опаской и неохотой Себастьян последовал за ними. Холодильник был пуст!

Пуст, и все тут. Магдалина и молодой человек застыли в недоумении перед безучастным шкафом, который брюзгливо заурчал всем своим нутром.

— Ну, что ты теперь скажешь, порожденье сатаны?!

— Нету… Нет как нет, — запыхтел Себастьян, чей титул — Семимортуус — оказался под серьезной угрозой. — А вы его, старого стервеца, еще куда-нибудь не запихнули? — И злобно прокаркал: — Я обвиняю вас в преступном хищении моего трупа!

Однако достаточно было взглянуть на Магдалину и молодого человека, как эти подозрения сами собой отпали. И у Себастьяна опять навернулись на глаза слезы. Голос его зазвучал весьма жалобно и плаксиво, когда он был вынужден констатировать:

— Выходит, все то, что имело место — мое приобщение к красотам мира и поворот к лучшему в ожидании пургаториума, — все это сплошная чушь… Нет! — вскричал он. — Мое бедное сердце этого не вынесет! Ни за что! Никоим образом! — Он и вправду схватился рукой за сердце. А потом обеими руками за голову. Тут он пошатнулся… пошатнулся и упал.

Он был мертв. Мертв окончательно и бесповоротно.

Бедный Себастьян лежал плашмя на кухонном полу, раскинув ноги врозь и напоминая двадцатую букву греческого алфавита, которую мы называем то игреком, то ипсилоном.

Молодой человек наклонился и закрыл ему глаза. Он что-то тихо бормотал себе под нос.

— А теперь что? Снова запихнем его в шкаф? — спросила Магдалина.

— Нет, я полагаю, надо вызвать судебного врачa и машину из морга, — решил молодой человек.

— Разве здесь все не преобразилось? — полюбопытствовала Магдалина через несколько недель, уперев руки в бока, как настоящая матрона, в белом передничке с кружевами и в подобии чепца, несколько смахивавшего на старомодный колпак для кофейникa. Она пригласила молодого человека взглянуть на их "очаг, собственное гнездышко".

Маленький фургон и правда два раза подъезжал к задней двери дома, и Магдалина со Станционным Графом что-то втаскивала по лестнице. Что именно? Этого молодой человек не знал, так как слышал только шум. Он собрался предложить свою помощь, но определил по голосам, что у мужа Магдалины нет недостатка в подручных. Муж Магдалины — да, отныне лучше так называть бывшего Станционного Графа или, пожалуй, просто Роберт, что вполне могло соответствовать данному

при крещении имени. Перемена вообще-то закономерная, если завсегдатай станционного буфета становится добропорядочным главой семейства. По крайней мере, мы вправе питать такую надежду. К тому же благородный титул в связи с железнодорожным определением отдает копотью и иронией, а Роберт — мужественное имя мужественного мужчины.

— Правда, здесь стало красиво? — повторила свой вопрос Магдалина, и тут уж стоявшему в дверях молодому человеку волей-неволей пришлось похвалить преобразования.

Сперва количество привезенных пожитков его удивило: откуда у девушки, просим прощения, у госпожи Магдалины столько имущества, разве что… ox, оставим это. О Роберте тоже сложилось впечатление как о парне относительно бедном, который зажигалками или шариковыми ручками пытается обеспечить дополнительный доход к заработку. Но тут молодой человек вспомнил, что еще недавно разгуливал по земле некий Себастьян, ныне продолжающий свое существование в пургаториуме, если не в преисподней. Сей мужичишка, по всей вероятности, успел кое-что отложить в кубышку, посыпанную перхотью. А дочь его наследница.

На стене висели в ряд самые ценные экземпляры из Себастьяновой коллекции трубок. Их набралось дюжины две — начиная с солидной из козлиного рога и напоминающей грузинский кубок и кончая носогрейкой с мизинец, в которую зелья-то поместится не больше наперстка.

Также были представлены изящные трубки из фарфора с росписью и крышечками, навевающие мысль о круглобрюхих тирольцах, поющих фальцетом с переливами на террасе своего питейного заведения, конечно, ради такого случая положив трубки на стол возле пивных кружек.

У каждой трубки была своя неповторимая история, но Магдалина обещала поведать их как-нибудь в другой раз. Разумеется, в том объеме, который сохранила память из рассказов незабвенного упокойника. Между прочим, за последнее время Себастьян весьма возвысился в ее глазах, что нужно только приветствовать, ибо мертвых следует поминать добрым словом. Во всяком разе она уже не говорила о Себастьяне как о шпике и наушнике, но лишь как о высокопоставленном государственном служащем в чине подполковника.

Однажды Магдалина упомянула о розовых занавесках. Теперь они — широкие и с оборками — в самом деле висели на асимметрично спроектированных окнах бывшей кладовки. На подоконнике красовался жезлообразный цветок: чей же это жезл — Моисеев или Ааронов? Но больше всего здесь было салфеточек, надо думать, вышитых самой Магдалиной, — они находились во всех мыслимых и немыслимых местах, будто над треугольной комнатой Роберта и Магдалины пролетел самолет и разбросал листовки.

Почти треть помещения занимала широкая супружеская кровать, изголовье которой украшал барельеф с ангелами, вырезанный старательно, хотя и не очень искусно. Ангелы умилили молодого человека. Ложе в своей средней части было заметно продавлено, но разве это столь существенно? Теперь сей символ отдохновения и супружеского счастья вполне здесь уместен. Хотя молодой человек, по натуре благонравный и стеснительный, едва скользнул по ложу взглядом, он все же заметил жирного клопа, что его покоробило. О клопах он непременно заведет разговор — они ведь и на его половину могут перебраться, — но сегодня, сегодня он этой темы касаться не станет.