Принцесса Иляна
Шрифт:
Неугомонная служанка уже добралась почти до самого дна сундука, как вдруг на её лице появилось озадаченное выражение:
– Ой, а это что?
– она вынула из сундука два небольших продолговатых свёртка белого полотна.
– Это я спрятала. Пусть там и лежит. Главное, чтобы не потерялось, - ответила Илона.
Служанка, задумчиво положила на угол сундука один из свёртков, а другой аккуратно развернула с одного конца. Под холстиной показались растрёпанные вьющиеся волосы тёмного цвета, а затем - покатый лоб, покрытый
– Госпожа, да это же ваша детская кукла!
– удивлённо воскликнула Йерне.
– Зачем она здесь?
– Я не смогла её оставить дома, - смущённо ответила Илона.
– Знаю, что это глупость, но я не смогла.
– А в другом свёртке?
– продолжала удивляться служанка.
– Там другая кукла? Кукла госпожи Маргит?
– Да, - ответила Илона.
– Просто положи их туда, где взяла, и всё. Ты же знаешь, что я не собираюсь играть в них, но они дороги мне. Я не хочу, чтобы они случайно пропали, поэтому мне показалось надёжнее взять их с собой.
Увидев, что служанка по-прежнему застыла в недоумении, госпожа поднялась с кресла и взяла у неё полураскрытый свёрток. Поправив кукле волосы, Илона снова аккуратно завернула края холстины и повторила:
– На, положи обратно.
Если бы она так не дорожила куклами, те давно бы потерялись, ведь ещё семнадцать лет назад, когда состоялась первая поездка в Буду, мать сказала:
– Оставь их. Они тебе уже не понадобятся. Теперь ты взрослая, скоро выйдешь замуж, у тебя появятся дети, и тебе станет не до кукол.
Двенадцатилетняя Илона понимала, что мать права, но бросать кукол не хотелось. Они казались почти живыми, когда неотрывно смотрели на свою хозяйку и будто ждали её решения.
– Подари их кому-нибудь, - посоветовала мать.
– Среди твоих подруг наверняка найдутся девочки, которые с радостью возьмут это. Будет даже лучше подарить, потому что брать кукол с собой незачем и оставлять в замке тоже незачем. Сюда ты уже не вернёшься. После свадьбы ты поедешь на север, в Липто.
Подарить казалось правильным и в то же время неправильным - всё равно, что подарить кому-то своих собственных детей! Пусть двенадцатилетняя Илона не знала, как ощущается материнство, но куклы для неё уже давно стали не просто игрушками. Одна из кукол была как любимая дочка, а другая кукла, оставленная старшей сестрой, стала будто падчерицей, которую двенадцатилетняя "мачеха" жалела и тоже любила. Вот почему маленькая Илона так никому их и не подарила, а завернула в холстину и втайне ото всех запрятала на дно сундука со своими вещами.
Конечно, по приезде в Буду обеих тайных путешественниц нашла Йерне, но Илона упросила её ничего не говорить матери.
Позднее, уже в Словакии обе куклы нашли своё постоянное пристанище в большой корзинке с рукоделием. Хозяйка время от времени извлекала их со дна корзины, поправляла им платья, а затем со вздохом заворачивала
Когда хозяйка овдовела, эти куклы поехали с ней из Словакии в Буду, из Буды - в Эрдели, а теперь всё, казалось, пошло на новый круг - они снова, как и семнадцать лет назад, совершили тайное путешествие в венгерскую столицу. Именно поэтому Йерне удивилась, а Илона смутилась, как когда-то в двенадцать лет, когда служанка впервые обнаружила спрятанных кукол в вещах своей госпожи.
* * *
Наверное, нет ничего стыдного в том, чтобы хранить свои детские игрушки, но Илоне было стыдно. Иногда у неё возникало подозрение, что нежелание расставаться с ними - простая жадность. Странно казалось одно - почему эта жадность проявляется только в отношении того, что напоминает о детях?
К примеру, казалось невозможно пройти мимо, если видишь, как на городской или деревенской ярмарке продают детские башмачки. Хотелось все их посмотреть, потрогать и непременно что-то купить, то есть купить ненужную вещь, которая и в будущем почти наверняка не пригодится.
А ещё из памяти не выходил один случай, произошедший уже после того, как Илона овдовела. Тогда тоже проявилась жадность, но уже не в отношении вещей, а в отношении настоящего ребёнка. Странная, почти всепоглощающая жадность!
Это случилось, когда Илоне пришлось покинуть Липто и некоторое время пожить в Буде, и вот в один из воскресных весенних дней она возвращалась из собора Божьей Матери, где присутствовала на мессе. На площади перед церковью было, как всегда, много народа. Прохожие сновали туда-сюда, поэтому среди этой суеты сразу обращал на себя внимание маленький мальчик лет четырёх - бедновато одетый, но совсем не цыганёнок - который стоял один и озирался по сторонам.
Илона подошла, присела напротив него на корточки и спросила:
– Где твоя мама?
Мальчик не ответил, а лишь смотрел на неё очень внимательно.
– Как тебя зовут?
– спросила Илона, но мальчик опять не ответил. Наверное, боялся.
Чтобы расшевелить его, она улыбнулась и предложила:
– Хочешь, я куплю тебе сладкий пирожок? Если хочешь, то просто кивни, - но мальчик вдруг захныкал, подошёл к ней и обнял за шею.
Илона тоже обняла его, взяла на руки, и в те мгновения, когда она стояла возле собора Божьей Матери и держала ребёнка, казалось, что исполнилась её молитва о том, чтобы Бог "послал дар". "Неужели, этот ребёнок мой? Неужели мой?" - спрашивала себя Илона, чувствуя, как маленькие пальчики неосознанно теребят воротник её накидки, подбитой мехом. Она сильнее прижала к себе ребёнка и ощутила, как бьётся маленькое сердце.
Казалось, что все печали и утраты остались в прошлом. "Ты потеряла Вацлава, но нашла этого мальчика", - подумала Илона, но тут послышался голос какой-то женщины: