Чтение онлайн

Когда Вильям закончил массаж, она улыбнулась ему, такому красивому в золотом свете, плывущем из спальни.

— Спасибо тебе, — прошептала она, когда он подвинул вешалку с полотенцами, чтобы взять пушистое белое полотенце для нее.

— Поднимайся, я тебя высушу.

Сказав это, он отвернулся, закрыв глаза. Джеки поднялась, вышла, мыло еще стекало с кожи, и он завернул ее в полотенце. Невзирая на свое расслабленное состояние, она вздрогнула.

— Замерзла?

— Нет, — прошептала она, и ее голова каким-то образом оказалась на его плече.

Отодвинувшись,

он взял ее за подбородок.

— Ты устала.

Вильям поднял ее на руки и понес в спальню, где поставил около кровати и подал красную пижаму.

— Надень ее. Мне следовало бы помочь тебе, но ты это утром вспомнишь и возненавидишь меня.

Это ее рассмешило. Она быстро надела пижамные штаны и скользнула в постель.

— Лучше? — спросил он, подтыкая одеяло около подбородка.

— Это ты у своей няни научился купать людей и относить их в постель? — поддразнивала она его.

Вильям перестал подтыкать и бросил на нее острый взгляд.

— По мнению моей няни, купание детей — это «пожар», и необходимо вызывать пожарных с нижнего этажа под нами.

Джеки ухмыльнулась:

— Это не правда.

— Слово чести. И никогда она нас не относила в постель. Все, что она делала, это — «Спать!» И, ей-богу, мы шли. Если кто-нибудь из нас осмеливался ее не слушаться, она связывала нам ноги вместе и подвешивала нас на балконе, пока мы не решали, что уж лучше ложиться в постель.

— Совсем не правда.

— Да, это так, клянусь.

— Должно же быть что-то хорошее у твоей няни. Она не могла быть полным чудовищем.

— Ммм, да. Она была уникальна. Она не знала, что на свете существуют правила, так что, когда мы были с ней, мы могли есть кашу на обед, а мясо на завтрак. И она никогда не пыталась заставить нас силой быть тем, чем мы не были.

— О? — протянула Джеки с гордостью.

— Иногда родителям приходят в голову странные мысли о своих детях. Они думают, что они должны быть все похожи. По-видимому, они считают, что есть идеальный ребенок, и пытаются подогнать под этот идеал. Если ребенок не любит спорт, родители говорят: «Ты должен выйти и поиграть в футбол». Если ребенку нравится играть на воздухе, родители говорят: «Почему ты никогда не посидишь и не почитаешь?» И кажется, каким бы ты ни был ребенком, кому-нибудь хочется изменить тебя.

— Но твоя няня этого не делала?

— Нет… Люди ей нравились или не нравились, в зависимости от того, какие они были. Но изменить их она не пыталась.

Джеки находила эту беседу сверхинтересной и очень бы хотела ее продолжить, но засыпала.

— Она не пыталась изменить тебя? — прошептала она, глаза ее закрылись.

— Нет. Она не жаловалась, что я был тоже… Она не жаловалась, что я не похож на других детей, потому что сама ни на кого не была похожа, и она понимала, как приятно быть непохожим.

— Неприспособленные к жизни, а ты вдвойне. — Ее голос было еле слышен.

— Нет, мы были оба уникальны. — Наклонившись, он поцеловал ее в лоб. — Сейчас спи, и, может быть, Добрая Фея исполнит ночью твое самое большое желание.

Она ничего не ответила и все

еще улыбалась, когда он выключил свет и вышел из комнаты.

Когда Джеки проснулась на следующее утро, вместе с ней проснулись пульсирующая боль в правой руке и абсолютно пустой желудок. Слишком слабая и сонная, чтобы вставать, она бодрствовала, тупо прислушиваясь к глухому постукиванию, доносящемуся из кухни. Любопытство взяло верх над дремотой, к тому же из кухни доносились запахи, которые она не могла распознать: курица… травы… свежеиспеченный хлеб… и что-то резковатое, похожее на горячий яблочный сидр. Она встала с постели и поплелась, куда повел ее нос.

Как раз перед кухней Вильям строгал маленьким ручным рубанком снятую с петель кухонную решетчатую дверь, поставив ее на плитки тротуара. Солнце светило через белоснежные тонкие занавески кухни, а круглый сосновый стол был заставлен посудой с едой, закрытой салфетками.

Она следила, как напрягается его сильная спина под бледно-голубой рубашкой из хлопка с изношенными манжетами. Сильные худые руки двигали рубанок по ребру двери почти ласкающим движением.

Приглаживая волосы ладонью, Джеки хотела бы бегом вернуться в ванную и провести час, а то и больше, работая над своим лицом и волосами, а может быть, и над ногтями. Но заставила себя стоять там, где стояла: она не собиралась заниматься глупыми женскими уловками.

— Что делаешь? — спросила она. Повернувшись, он подарил ей улыбку, такую же яркую, как и солнечный свет.

— Кое-что укрепляю. — Он прислонил дверь к стене дома и подошел к ней. — Дайте мне взглянуть на моего пациента, — сказал он и повернул ее голову лицом к свету.

— У меня рука порезана, а не лицо.

— Много чего можно узнать, заглянув кому-нибудь в глаза.

— О близорукости? Или сколько этот кто-то выпил накануне вечером? И что именно пил?

— В твоем случае — не пил, сейчас белки глаз ясные, а вчера вечером были серые от боли и усталости. Голодная?

— Просто голодающая.

— Я так и думал. Садись, я тебе дам тарелку. Она позволила ему ухаживать за ней. Как приятно ухаживание мужчины за столом: она даже не протестовала, не говорила, что он гость, и что она должна за ним поухаживать. Этим утром она не чувствовала, что он гость. В это утро она чувствовала… Хотя зачем нужно так глубоко заглядывать в душу и разбираться в своих чувствах?

Может, все еще действовала обезболивающая пилюля, но этим утром Джеки не была такой нервной, как обычно бывала с ним рядом. Обычно она чувствовала себя так, как будто должна бежать от Вильяма, а в это утро мир казался легким и радостным, как будто она надела очки от солнца.

Она тихо сидела, пока он наливал горячий кофе, не возражая против сахара и молока. Кофе для ребенка, думала она, зная, что сегодня все вкусно.

— Завтрак или ланч? — спросил он.

Взглянув на часы, она увидела, что почти час дня, и что проспала она около четырнадцати часов. Так долго она не спала, пожалуй, никогда в жизни.