Придурок
Шрифт:
Я не видел ее глаз, но определенно — она косила. Такая холодная, тощенькая ведьма, но какой был у нее голос! Боже! Я никогда не слышал ничего подобного. Что-то было в нем ломкое и как-то натянутое, было ощущение, что голосовые щели ее были изготовлены из другого, не такого, как у всех других людей, материала. Из серебра?.. Может, такие голоса у пришельцев, у неземных людей, — думал я тогда. Над такой мыслью можно было бы посмеяться, посмеяться даже вслух, но я был уже научен, уже почувствовал ее болезненную гордыню и не рискнул бы… Но усмехнулся, потому что мне вдруг подумалось, что Проворов когда-нибудь скажет про нее: «Вот идет моя Косточка». Ну почему, почему они вдруг связались в моей голове? Непостижимо.
Мне
Нужно было расставаться, и мы расстались легко.
Я устал уже от этого города, от этого отдыха устал, хотелось в Питер, в Питер. В Питер хотелось, и я уехал.
В то время я был уже «старым» студентом, «старым» не в том смысле, что учился на старшем курсе, а именно по возрасту. Я успел уже поучиться и там и сям, попробовать в жизни и то и се, и вроде бы уже успокоился, уже понял, что нашел себе в жизни дело, которое хотя и не нравилось моим родителям как дело бессмысленное и пустое, но нравилось мне. Было просто неожиданно, и я находил это даже забавным, что за дело такое платят деньги. Даже считают это работой, а не удовольствием. Можно было — оказывается — читать книги любимых писателей, думать о них, думать о книгах, что-то понимать, потом понимать еще больше, и, рефлексируя, создавать новые мысли, записывать их в карточки, чтобы потом можно было их анализировать и понимать еще больше, но уже не только об авторе этой книги, не только об этой книге, а о жизни, которая была уже не жизнью тела, но какая-то другая, настоящая, сказал бы я…
Да, интересно: чтобы жить такой жизнью, нужно было тоже питаться, оказалось, что мозг — это такой особый желудок, который постоянно требует пищи. Нет, так сказать нельзя, потому что в результате работы желудка получаем мы элементарную какашку. Пожалуй, сравнить можно с топкой, которой для поддержания огня требуется новая порция дровишек. И еще приходил этот душевный жар, возбуждение какое-то, такое мощное возбуждение, что возникал озноб меж лопаток… как, если в сауне перегреешься, приходит вот такой же озноб, означающий, что ты живешь. Нужно было постоянно читать, чтобы думать и понимать. Но, слава Богу, был дом с белыми колоннами на Фонтанке рядом с домом графа Льва Николаевича, и там, блуждая меж стеллажами, можно было ощутить и свою малость, и понять сколько много тебе предстоит узнать еще, чтобы жить твоей жизнью до конца твоего. Там на верхней полке стеллажа у стены увидел я тринадцать томов краткой истории философии и был ошарашен тем, что их тринадцать, и тем, что это только краткая история. Эта огромность мира обещала интересную, полную невероятных событий и приключений жизнь впереди.
Почему я все это пишу, когда задача моя говорить о Проворове или Пете, как назвали его родители. Но что поделаешь, если пути наши всегда оказывались рядом и шли будто параллельными потоками. Вот и сейчас, когда я поднимаюсь — пардон, лучше в прошедшем времени — я опять путаюсь, всё, всё путаю я.
Я поднимаюсь по парадной лестнице публички. Поворот, еще поворот. Ноги не хотят идти, потому что я знаю, наверху меня ждет Галина. Она, которая захотела быть предельно честной. Она наградит меня сейчас всей правдой, которой я не хочу знать и которая не правда вовсе, потому что ни мне, ни ей самой она не нужна, но она не догадывается об этом, просто ее воспитали так: всегда говорить только правду, «сколь горька бы она ни была»…
Но колыхнулось сердце от другого: там, наверху, за последним поворотом услышал я уже забытое — вот ведь дело-то какое: услышал я забытое гудение, напоминающее не то примус, не то мычание — «гуделку» его, и выскочила из меня дурацкая ерунда. Все эти «замирания сердца», предвестники сердечной боли. Это пел он, пел нескончаемую свою песню, и я полетел за ней, за этой песней, полетел мимо той, которая обреченно приготовилась к удару, но я пронесся мимо.
— Толя!
«Он в курилке», — понял я, пролетая.
Да, он был в курилке. Я узнал его случайно, когда уже собрался уходить, потому что его там не было, были две бледные девицы с сигаретами в длинных пальцах, был этот обычный нервный тип, который в курилку приходил, чтобы поскандалить там со стеной и помахать перед ней яростными своими руками. И был еще другой тип, и у этого типа борода, как у Андрюши Ярыгина. Знаете такая, которую отпускают не столько для форса, а более от мужского кокетства другого свойства: мол, бриться не охота — или «мне просто некогда обращать на себя внимания». И это был он. Он изменился, у него уже не было той округлой физиономии, и в глазах его уже появился какой-то смысл, не озабоченность, нет, а именно смысл. Я не знаю, как это объяснить словами: я понял, что в тот момент он был старше, хотя и были мы одногодками и даже родились примерно в одно время. Только он в Ижевске, а в одном доме жили с пяти лет. Это я помню.
Разговорились мы просто и сразу.
— А кто такой Андрюша Ярыгин? — поинтересовался он, когда я сказал, что борода у него, как у Андрюши. Я не знал, как объяснить, потому что никакого Андрюши Ярыгина в то время не знал, просто в голову влетело, да и мысль меня в то время одна забавляла. Мне казалось, что если в тексте написано просто «некто» и даже с чертами характера, то получается какой-то фантом безжизненный, кукла, но, если дать ему имя, то он объективизируется и даже характер у него обозначится и отношение к нему…
— Понимаешь? — он понимал; он не словами это сказал, я в глазах его это увидел.
— Да, да, — горячо заговорил он. — Я и сам уже это чувствую.
— Вася, Василий, Васек, Василий Макарович, Макарыч это все разные люди, ты это чувствуешь? У них уже совершенно разная жизнь, у них социальное положение разное, у них жены совершенно разные, статус, зарплата… Понимаешь?
— Знаешь, я ведь сам пишу, — неожиданно сказал он.
— Ну, — не поверил сперва я. — А физика? Как этот, как его Дау… Ландау. Ты же хотел…
Он непонимающе посмотрел на меня, потом вспомнил:
— А-а-а… Это. Я и забыл уже. Все из головы выскочило, как будто и не знал никогда. Ничего не знал. Смотрю как-то на солнце сквозь дерево… Ты смотрел когда-нибудь так?
Я пожал плечами.
— Помнишь, дерево словно съедено там, где солнце за ним спрятано, ствол там тоньше… Помнишь?
— Да, да…Ты говори…
— Так вот я смотрю на этот ствол и пытаюсь вспомнить, дифракция это или интерференция. Понимаешь, начисто забыл, словно и не знал никогда. А знаешь почему? Потому что мне это и нафиг знать нет нужды. Проехало, сгинуло в чужой теперь жизни. Понял? Жизнь многовариантна, и тот вариант не состоялся. Он уже не мой.