Президент исчез
Шрифт:
— Скажите мистеру Уорделлу, что это говорит Альма Кронин, здесь только что был мужчина, у которого часы п…
Палец Чика опустился на рычаг телефона и прервал связь. Альма схватила его за руку.
— Чик! — воскликнула она. — Ты что, с ума сошел?
— Нет. Отпусти меня, Альма, я все объясню.
— Ты можешь объяснить все позже, а сейчас надо поймать его, как ты не понимаешь!
— Погоди, послушай…
— Нет, Чик! Его надо схватить!
— Никого хватать не надо. Часы выпали не из его кармана, они выпали из моего кармана. Говорю тебе, повесь трубку! Я все объясню.
Альма пристально смотрела на него и видела сурово сжатые челюсти, нахмуренные брови, холодный
— Из твоего кармана, Чик?
— Да. И я был не прав, Альма. Этого я не могу тебе объяснить. Тебе придется поверить мне.
Ни в каком сне Альма не могла себе представить, что его взгляд может быть таким жестким. Она заставила свой голос звучать твердо:
— Пускай тебе верит мистер Уорделл.
Девушка снова сняла телефонную трубку, рычаг аппарата пошел вверх, и она назвала номер министерства юстиции.
— Альма, ради бога, — сказал Чик, — Альма, пожалуйста.
— Что бы там ни происходило, Чик, я намерена сообщить Льюису Уорделлу, что на полу у себя дома нашла часы… Управление секретной службы? Говорит Альма Кронин, передайте мое сообщение мистеру Уорделлу…
Альма не могла видеть Чика, потому что в это самое время он оказался у нее за спиной. Она не могла видеть ни отчаянной решимости на его лице, ни сжатые кулаки, отведенные назад для удара. И уж конечно, она вообще ничего не могла видеть, после того как эти кулаки опустились ей на затылок. Ноги у девушки подкосились, но Чик успел подхватить ее на руки, прежде чем она упала на пол.
Он лишь мельком оглядел ее, лежавшую без сознания на его руках. Нельзя было терять и доли секунды.
Положив Альму на кровать, Чик вышел из комнаты и сбежал вниз по лестнице. Он выскочил из дома через заднее крыльцо, пересек садик и оказался на улице.
Здесь под деревом был припаркован его седан. Чик сел в машину, завел ее, доехал до перекрестка и повернул.
Миновав один квартал, он снова сделал поворот, а через две сотни футов остановился у входа в дом Альмы, но уже с другой стороны. Двигатель он выключать не стал, вышел на тротуар и огляделся. Все было тихо, свет горел где-то далеко, и не было заметно ни одного армейского патруля. Чик вошел в дом, взбежал по лестнице и, никого не встретив, проник в квартиру Альмы.
Из чулана он достал темное пальто, накинул его на девушку, а потом взял ее на руки, подошел к двери, приоткрыл и посмотрел в щель. За исключением легкого гула голосов, доносившегося с верхнего этажа, все было тихо. Не потрудившись выключить свет, он вышел в коридор и закрыл за собой дверь. Хотя с такой ношей Чик не мог бежать вниз по лестнице, все равно он двигался достаточно быстро. В вестибюле на нижнем этаже он сперва выключил свет, а затем выглянул на улицу.
По тротуару проходила какая-то парочка. Чику пришлось ждать. Затем из-за угла появилась какая-то женщина, пришлось ждать снова. Наконец он рискнул спуститься с крыльца. На расстоянии сотни ярдов никого не было видно. Чик рванул к машине.
Он запер заднюю дверцу своего седана, устроив Альму на полу за передним сиденьем, свернутое пальто служило ей подушкой. Чик сел за руль, завел мотор и тронулся с места. Только бы движение и тряска не привели ее преждевременно в чувство! Ехать надо не менее двадцати минут. Только бы она проспала все это время!
Альма… моя любимая Альма… ради бога, спи!
Часть четвертая
Четверг — Патовая ситуация
Глава 1
Так
Из этой сотни человек примерно семьдесят в четверг, в полдень, оказались в городе Вашингтоне. Они прибыли сюда из Атланты, Сент-Луиса, Чикаго, Филадельфии, Детройта, Кливленда, Канзас-Сити, Бостона, Нового Орлеана, Питтсбурга, Балтимора, Нью-Йорка, воспользовавшись для этой цели автомобилями, поездами и самолетами. Не следует особо останавливаться на том, что в большинстве своем они находились в состоянии недоумения и тревоги или испытывали крайнюю степень негодования, ибо такие эмоции, как правило, характерны для вершителей людских судеб; очевидно, это следует отнести к профессиональной особенности, обусловленной постоянным столкновением с большими и важными делами. Подобное явление можно было бы охарактеризовать короткой фразой: «Положение обязывает». Но что на самом деле было удивительным, так это беспомощность этих людей. Это было и беспрецедентно, и возмутительно. Они готовились к войне, а когда правители готовятся к войне, то именно ее они и получают.
Не то чтобы они ждали войны, как можно ожидать выплаты по закладным купонам облигаций, просто все так само собой получалось. Многие из них очень сожалели, что события развиваются именно так, а не иначе; однако, когда возникала опасность для их займов, выданных воюющим сторонам, когда их транспорт с вооружением оказывался задержанным или уничтоженным, когда оказывались стертыми с лица земли их капиталовложения, когда падали прибыли, вступление в войну становилось неизбежным. Тогда они немедленно связывались с лицами, которые существовали специально для подобных целей, — издателями, законодателями, руководителями радиостанций, священниками, профессорами, патриотами. Раз — и готово! Дело сделано! Однако теперь возникали одна за другой какие-то раздражающие задержки.
Правители не встречали никакого открытого и организованного сопротивления, за исключением появлявшихся то тут, то там разрозненных групп фанатиков. Но вместе с тем им противостояло нечто, называемое пассивным неповиновением, которое появлялось неизвестно откуда и существовало везде. Они смогли установить только один источник политического противодействия, а именно: президент Стэнли. Он не выступал против них открыто, однако правители знали о его настроениях. Он был слишком благодушен перед лицом суровых реалий, обусловленных нуждами нации и ее репутацией, он был полон сентиментальной щепетильности. Правители приняли его тактику и стали воздерживаться от открытого нападения, они вели подрывную работу.