Презент
Шрифт:
— Я властей николи не обманывал! И от долга своего не бегал! — спокойно ответил Харлампий. И хуторяне улыбнулись в бороды. Они-то знали, что в шестнадцатом году Балабон дезертировал с фронта и сидел в тюрьме. Об этом он сам кричал на каждом митинге, называя себя «жертвой царизма». Хотя был он не жертвой, а первейшим пьяницей, и тот большой надел земли, что дала ему Советская власть, как неимущему иногороднему батраку, норовил продать, да только никто не покупал…
— Нехай платит! — кричал Балабон, — Шутка ли! Сельскохозяйственную животную
Харлампий рванулся с крыльца и пошел к сараю.
— На! — сказал он, выведя свою корову. — На! Подавись!
Охнула и присела на ступеньки Харлампиева жена. Еще бы, корова была лучшей в хуторе. Даже Балабон и тот растерялся.
— Ну! — крикнул ему старик Клейменов. — Получил? Катись теперя! Вша вонючая! Катись, пока тебе пятки на затылок не завернули. Спасибо тебе, Харлампий Прокофьич, что не сронил нашей чести! — добавил он, снимая фуражку. Хуторяне загомонили, некоторые стали доставать из поясов деньги, чтобы собрать на новую корову.
— Одно дело справили, — сказал старик. — Теперь другое.
У Харлампия замерло сердце.
— Так что… — замялся старик. — Медведя убери! У нас детишки тут, скотина… Беды не миновать! У тебя своих ребятишек четверо… В доме медведю не место! Всем обчеством, всем хутором тебя просим, убери ты его.
— Слушаюсь! — прошептал побелевшими губами Харлампий.
14
Когда стало темнеть, он поставил перед медведем тарелку меда, смотрел, как медведь, дрожа от удовольствия, вылизывает ее, и задумчиво перебирал у Презента шерсть на загривке.
— Ну что, поел? Пойдем тогда! Ничего не поделаешь.
Он вскинул за плечо винтовку и вывел медведя в овраг. Презент всегда очень радовался, если хозяин брал его с собой. Он бежал, весело занося зад на сторону и косолапя.
В глухом углу оврага, где густо разрослись кусты шиповника, Харлампий приказал медведю стоять. Но тот не понял, и когда сотник отошел на выстрел, медвежонок опять крутился у-его ног и терся крутолобой башкой о его сапоги.
Раз десять Харлампий отводил его к кустам, но Презент думал, что это игра такая, и мчался за хозяином.
Харлампий упарился. Наконец догадался. Снял с винтовки ремень и привязал медвежонка. Презент очень удивился, но рваться не стал, уверенный, что хозяин придумал что-то очень интересное.
Харлампий отер рукавом пыль с винтовки, клацнув затвором, загнал патрон в патронник и увидел, что у него трясутся руки.
«Что это со мной?»—»подумал он и прицелился медведю в голову.
Медведь
«Не попаду! — смятенно подумал Харлампий. — Намучаю только».
— Встань! — крикнул он медведю.
Презент вскочил на задние лапы и тут же перевернулся через голову. Винтовочный ремень развязался и больше медвежонку не мешал. Но Презент не побежал к хозяину. Он прошелся своей косолапой походкой, вихляя задом и кланяясь. Он начал представление! Он веселил хозяина.
Туман застлал перед Харлампием мушку. Он протер глаза рукой, но мушка дрожала и плавала, и сотник никак не мог Подвести ее под левый бок медведя.
Сколько раз, сидя в засаде, на войне, он спокойно и уверенно, будто на полковом стрельбище, целился во врагов, подпуская их поближе, и бил метко и быстро. Но то был враг, сильный и вооруженный, и если не ты его, то он тебя… А здесь плясал медвежонок, и Харлампий не мог нажать спуск.
Медведь показывал полную программу. Он уже изобразил, как бабы за водой ходят, как пьяный мужик валяется, как хозяйки белье стирают, и после каждого номера отдавал честь и обходил воображаемых зрителей.
«Боже мой! — подумал казак. — Да ведь его убить — как ребенка невинного!»
Напрасно Харлампий старался разозлиться и специально вспоминал корову, которую пришлось отдать, и теперь придется сидеть без молока с грудным-то Сашкой.
Но тут же припоминал, что медведь спас Аниську и кинулся на корову, которую все боялись. И вспомнил мой дед все проказы Презента, и вспомнил полянку, залитую водой, и маленький мокрый комочек, что скулил на коряге. И вдруг всплыли перед ним все товарищи, которых потерял он на войне. Как падали они с коней в лихих атаках, как настигали их пули, осколки, газы и валились они на дно траншей, как метались и звали матерей в душных палатках прифронтовых госпиталей.
— Господи! — стонал Харлампий. — Что это со мной!
Медведь подошел к хозяину и ткнулся в сапоги.
— Вот беда! Вот беда! — шептал человек. Он перехватил винтовку и трясущимися руками вставил ствол мишке в ухо.
— Раз! Два! Три! — сосчитал он, но руки не слушались, стали как деревянные, и выстрела не получилось.
— Не могу! Не могу! — прошептал Харлампий и увидел на краю оврага свою жену.
— Не могу! — сказал он, жалко улыбаясь и садясь в пыль. — Рука не подымается.
И жена, сбежав в овраг, прижала к себе Харлампиеву голову и все гладила его по потному лбу и седеющему чубу, успокаивая. Потом она подняла винтовку и повела обмякшего, слабого мужа домой. И он пошел, покорно опираясь на ее плечо и нетвердо, как пьяный, переставляя ноги.
Медвежонок покатился впереди, не подозревая, что произошло.
В этом месте бабушка всегда замолкала и я боялся вздохнуть, чтобы не нарушить это молчание. Она долго смотрела куда-то далеко-далеко, потом молча вставала, снимала передник, причесывалась, шла в горницу и выдвигала тяжелый ящик комода.