Чтение онлайн

Она обещала прислать верстку, но дальше машинописного экземпляра дело не продвинулось. Если бы она владела квартирой в Эрлз-Корт-Роуд, украшенной - только в гостиной - восьмьюдесятью тремя фотографиями, все как одна в плюшевых рамках, и была бы розовой и сияющей, налитой и по горло сытой, если бы выглядела по всем статьям - как не упускала случая вставить, когда хотела, не впадая в вульгарность, определить кого-нибудь занимающего завидное место в социальной пирамиде, - "неоспоримо благородной", если бы на ее счету числились все эти достижения, она была бы совершенно равнодушна к любым прочим сладостям жизни, сидела как можно крепче на своем месте, сколько бы ни мотало весь окружающий мир, а по воскресеньям молча благодарила бы свою звезду и не тщилась различать модели "Кодака" или отличать "почерк" одного романиста

от другого. Короче, за исключением нечестивого зуда, ее "герой" вполне отвечал тому разряду, в который она сама с удовольствием бы вошла, а последним штрихом к его характеристике было то, как он сейчас заговорил с ней - словно единственной его целью было услышать ее мнение об этой "загадочной финской душе". Он посетил все спектакли - их дали четыре, по субботам, - тогда как ей, для которой они являлись хлебом насущным, пришлось ждать, когда ее облагодетельствуют бесплатным билетом на "свободное" место. Нe суть важно, почему он эти спектакли посещал возможно, чтобы увидеть свое имя в каком-нибудь репортаже, где его назовут "на редкость верным посетителем" интересных утренников; важно было другое: он легко простил ей неудачу со статьей о нем и, несмотря ни на что, с беспокойством смотрел на нее голодными - при его-то сытости!
– молящими глазами, которые теперь отнюдь не казались ей умными; хотя это тоже не имело значения. А пока она разбиралась в своих впечатлениях, появился Говард Байт, и ее уже подмывало увернуться от своего благодетеля. Другой ее приятель тот, что только что прибыл и, видимо, дожидался момента, когда удобно будет с ней заговорить, мог послужить предлогом, чтобы прервать беседу с любезным джентльменом, прежде чем тот разразится попреками - ах, как она его подвела! Но себя она не в пример больше подвела, и на языке у нее вертелся ответ - не ему бы жаловаться. К счастью, звонок возвестил конец антракта, и она облегченно вздохнула. Публика хлынула в зал, и ее camaradе* - как она при каждом удобном случае величала Говарда - исхитрился, переместив нескольких зрителей, усесться с ней рядом. Oт него исходил дух кипучей деятельности: поспешая с одного делового свидания на другое, он смог выкроить время лишь на один акт. Остальные он уже посмотрел по отдельности и сейчас заскочил на третий, сглотнув прежде четвертый, чем лишний раз показал ей, какой настоящей жизнью он живет. Ее - была лишь тусклой подделкой. При всем том он не преминул поинтересоваться: "Кто этот твой жирный кавалер?" - и тем самым открыто признал, что застал ее при попытке сделать свою жизнь поярче.

– Мортимер Маршал?
– повторил он эхом, когда она несколько сухо удовлетворила его любопытство.
– Впервые слышу.

– Этого я ему не передам, - сказала она.
– Только ты слышал. Я рассказывала тебе о своем визите к нему.

Говард задумался - что-то забрезжило.

– Ну, как же. Ты еще показала мне, что тогда соорудила. Помнится, у тебя прелестно получилось.

– Получилось? Да ничего ты не помнишь, - заявила она еще суше.
– Я не показывала тебе, что соорудила. Ничего я не соорудила. Ничего ты не видел, и никто не видел. И не увидит.

Она говорила вибрирующим полушепотом, хотя действие еще не началось, и он невольно уставился на нее, что еще сильнее ее задело.

– Кто не увидит?

– Никто ничего. Ни одна душа во веки веков. Ничего не увидят. Он безнадежен, вернее, не он, а я. Бездарь. И он это знает.

– Ох-ох-ох!
– добродушно, но не слишком решительно запротестовал молодой человек.
– И об этом он как раз сейчас вел речь?

– Нет, конечно. И это хуже всего. Он до невозможности благовоспитан. И считает, что я что-то могу.

– Зачем же ты говоришь, будто он знает, что ты не можешь?

Ей надоело, и она отрезала:

– Не знаю, что он знает... разве только, что хочет быть любимым.

– То есть? Любимым тобою?

– Любимым необъятным сердцем публики... говорить с ней через ее естественный рупор. Ему хочется быть на месте... скажем, Бидел-Маффета.

– Надеюсь, нет!
– угрюмо усмехнулся Байт.

Его тон насторожил Мод.

– Что ты хочешь сказать? На Бидел-Маффета уже надвигается? Ну, то, о чем мы говорили?
– И так как он лишь уклончиво взглянул на нее, любопытство ее разгорелось: - Уже? Да? Что-нибудь случилось?

– Да, предурацкая история - нарочно не придумаешь... после того, как мы виделись с тобой в последний раз. Все-таки мы с тобой молодцы: мы

видим. И то, что видим, сбывается в течение недели. Кому сказать - не поверят. Да и не надо. И без того удовольствие высокого класса.

– Значит, и впрямь началось? Ты это имеешь в виду?

Но он имел в виду только то, что сказал.

– Он снова мне написал: хочет встретиться. Договорились на понедельник.

– А это не прежние его игры?

– Нет, не прежние. Ему нужно выудить из меня - поскольку я уже бывал ему полезен, - нельзя ли что-либо сделать? On a souvent besoin d'un plus petit que soi. [2] Ты пока ни гу-гу, и мы еще не такое увидим.

С этим она была согласна; только от манеры, в которой он свою мысль выразил, на нее, видимо, повеяло холодом.

– Надеюсь, - сказала она, - ты по крайней мере будешь вести себя с ним пристойно.

– Предоставлю судить тебе. Сделать ведь ничего нельзя - время безвоз-вратно упущено. Я, конечно, не стану его обманывать, разве, пожалуй, чуть-чуть развлекусь на его счет.

Скрипки еще звучали, и Мод, немного помедлив, шепнула:

– Все-таки ты им кормился. То есть ты ими кормишься - им и eму подобными.

– Совершенно верно... а потому терпеть их не могу.

Она снова помедлила:

– Знаешь, не надо бросаться хлебом своим насущным, да еще с маслом.

Он вперил в нее взгляд, будто словил на намеренном и малоприятном, мягко говоря, назидательстве:

– Вот уж чего я ни в каких обстоятельствах не делаю. Но если хлеб наш насущный - пробивать дорогу всем и каждому, то в наших же интересах не давать им вертеть собой. Не им толкать меня туда-сюда, сегодня так, завтра этак. Попался - пусть сам и выкручивается. А для меня удовольствие смотреть, сумеет ли.

– А не в том, чтобы ему, бедняге, помочь?

Но Байт был совершенно непреклонен:

– Черта лысого ему поможешь. Он с первого своего младенческого писка признает лишь один вид помощи - чтобы о нем эффектно - словцо-то какое, пропади оно пропадом - сообщали публике, а другая помощь ему ни к чему. Так что прикажешь делать, когда теперь нужно все это, напротив, прекратить, когда нужен особого рода эффект - вроде люка в пантомиме, куда наш голубчик исчезнет, когда потребуется. Сообщить, что он не хочет, чтобы о нем сообщали, - не надо, не надо, пожалуйста, не надо? Ты представляешь себе, как великолепно это будет выглядеть в наших газетах? А в заголовках американ-ских газет? Нет, пусть умрет так, как жил, - Газетным Кумиром на Час.

– Ах, - вздохнула она, - все это безобразно.
– И без всякого перехода: - Что же, по-твоему, с ним случилось?

– Что, собственно, ты хочешь знать? Какие безобразные подробности тебя интересуют?

– Я только хотела бы знать: по-твоему, он и впрямь попал в большую беду?

Молодой человек задумался:

– Вряд ли все сразу у него пошло прахом - нет. Пожалуй, дама, на которой он собрался жениться, к нему переменилась - не более того.

– Как? Я думала - при той куче детей, вокруг которых столько шума, - он уже познал брачные узы.

– Естественно, иначе как бы он мог устроить такой бум вокруг болезни, смерти и похорон этой бедной леди, своей жены. Разве ты не помнишь? Два года назад. "Как нам дали понять, сэр А. Б. В. Бидел-Маффет, кавалер ордена Бани, член парламента, настоятельно просит не посылать цветы на гроб его покойной супруги, досточтимой леди Бидел-Маффет". И тут же, на следующий день: "Мы уполномочены заявить, что повсеместно господствующее мнение, будто сэр А. Б. В. Бидел-Маффет возражает против возложения цветов во время погребального обряда при захоронении его покойной супруги, досточтимой леди Бидел-Маффет, зиждется на неверном истолковании личных взглядов сэра Бидел-Маффета. Многочисленные и разнообразные цветы и венки, доставленные на Куинз-Гейт-Гарденс, явились неоценимым источником удовлетворения, насколько это возможно в его обстоятельствах, для убитого горем джентльмена". И новый виток на следующей неделе: несколько неизбежных строк под соответствующим заголовком - замечания убитого горем джентльмена на тему о цветах на похоронах как обычае и прочем, высказанные им под сильным давлением, быть может, не всегда уместным, со стороны молодого растущего журналиста, всегда жадного до правдивого слова.