Преодоление

Город начинался у красного крутояра. На самой вышине его росла старая, могучая береза. Она держалась за край берега узловатыми корнями, чуть накренившись к воде, и вот уже много лет стойко противилась тугим, шквальным ветрам, которые дули с луговой заречной

стороны.

Шатер березы, щедро увитый листвой, был далеко виден с открытого плеса. По нему ориентировались когда-то старики лоцманы, направляя пароходы под гористый берег, где неизменно держался глубокий, но узкий ход. Караваны судов прижимались к самому берегу и очерчивали его, оставляя в стороне широкую гладь мелководья. Шли они медленно, осторожно. Мерно взбивали плицами розоватую реку, и каждый раз ударам колес вторило до удивления чуткое эхо.

Пассажиры могли вдоволь налюбоваться причудливым отвесным берегом и ровной цепочкой ласточкиных гнезд вверху, у травянистой кромки. И совсем рядом метались по ветру гибкие ветви березы, слева и справа от которой стояли небольшие аккуратные избы, глядевшие крохотными оконцами на реку. Позже, когда они уступили место городским постройкам, одна лишь береза напоминала старожилам о том, что еще не так давно стояла здесь деревня Касатка.

Она же, береза, стала свидетельницей рождения города Речного.

Здесь, у подножия крутояра, возле пологого замшелого распадка, причаливали баркасы, заполненные бухтами кабеля, компрессорами, лебедками, конструкциями кранов. Неказистые с виду катера-силачи, пузатые борта которых до краев зарывались в кипящие буруны волн, тянули на коротких стальных тросах тяжело груженные баркасы.

Вместе с оборудованием в будущий город Речной прибывали первые строители. В сумерках их встречали буйно горящие костры. Ветер раздувал искры, сухо потрескивали угли у самой воды, на хрупающей под ногами гальке. А из далекого далека до слуха новоселов долетала песня касаткинских девчат. Начинала ее обычно Катюха Кудрявцева — первая певунья в деревне.

«Мы на лодочке катались…» — выводила она звонким голосом, и ей стройно вторили подруги. Песня доносилась с лодки, которая кружила на лунной дорожке, силилась пересечь ее вдоль или поперек, словно куда-то бесконечно стремилась, но не покидала заколдованного круга…

…Ничего этого не видел начальник стройки Илья Петрович Груздев: ни баркасов со всевозможной строительной кладью, ни лунной дорожки. И песен касаткинских девчат не слышал тоже. Встречаться с подобными картинами ему, конечно, приходилось много раз, как всякому, кто сызмальства рос на большой реке или был связан с нею не одним годом работы. А на здешних берегах Груздев появился гораздо позже того, как начали приезжать сюда первые рабочие.

Но мало кто знал, что бывать в касаткинских местах Груздеву приходилось намного раньше, еще задолго до войны. Вместе с первыми партиями советских специалистов-гидротехников Илья Петрович забирался в самые глухие углы, намечал места будущих строек.

Эта работа отличалась именно тем взглядом в будущее, о котором так часто говорят в наши дни. Все, задуманное человеком, непременно приходит и с годами становится обыденным. Для того и вспыхивает яркая мечта, чтобы затем, через преодоление суровых трудностей и быстротечного времени, стать живым воплощением больших дел. Это Груздев знал по опыту всей своей жизни. И потому нередко повторял: коммунисты никогда не бросали слов на ветер.

В тот далекий вечер над бурной рекой,

потемневшей от низких облаков, тоже ярко горел костер. Пламя его металось над поленьями, гудело, закручивалось в красные жгуты. В черное небо летели долго не гаснущие искры. Старый бакенщик Степан попривык к ветрам, и разложенный им костер горел наперекор непогоде.

Дед Степан не спеша подгребал корявой хворостинкой Угли и слушал, как казалось ему, бредовый рассказ еще молодого, крикливого Груздева.

— Здесь или чуть выше перегородит реку плотина. Электричество от станции пойдет в города, большие и малые деревеньки, и в первую очередь в твою, дедушка Степан, Касатку…

Старик недоверчиво крутил головой, жмурил мутные от старости глаза. Знал он, что верстах в двадцати, за крутым поворотом реки, валили лес под площадку бумажного комбината, рыли землянки, сшивали из непросохшего духовитого теса бараки. Теплоцентраль хотели закладывать, а там и город. «Город, оно, конечно, могут и построить, коли уж приступили к этому, — рассуждал про себя дед Степан, — но чтобы такую реку запрудить!..»

А Груздев и его спутники посмеивались, уверяя, что слов на ветер они не бросают. Так все и случилось, и если бы эта старая береза могла говорить, она поведала бы, с какой верой в ту давнюю пору доказывал свою правоту Груздев.

Поведал бы и дед Степан, если бы дожил до нынешнего дня; и увидел бы сам, как шагнули к обрыву, к самой реке, каменные дома и смотрели на нее желтыми глазницами окон. А там, вдали, вверх по течению, где светлела полоска плотины и где завершалась стройка, переливалось и дробилось созвездие электрических огней, отраженное рассеянным светом в дымке неба…

Стояла ранняя весна.

Груздев поднялся по скованному морозами песку, подошел размеренным шагом к березе, похлопал ладонью по ее шероховатому стволу, приблизился к откосу и встал там, раскачиваясь с носков на каблуки. Он вытянул назад сцепленные в кистях руки, окинул взглядом снежную равнину застывшей реки, вновь почувствовал былую молодость и силу. На сколько хватит их, Груздев не знал и не загадывал. Важно, что теперь, сегодня, он ощущал себя способным преодолеть еще не один рубеж, осуществить еще не одну мечту и, во всяком случае, завершить эту — самую большую в его практике гидростанцию.

Он никогда не надеялся только на себя; точнее, надеялся, если был уверен в тех, кто шел рядом с ним, с кем был связан одним общим делом. Сила была в людях, которых он знал, которым сумел передать главное из того, чему его научила жизнь, на которых он мог положиться. И результаты этой веры в силы людей, которые понимают главное, Груздев ощутил неоднократно, на всех периодах строительства, когда перегрузки в работе, выпадающие на долю каждого, превосходили, казалось, пределы возможного.

…Внизу, по узкой полоске берега, вдоль чернеющей среди ледового простора полыньи, прогуливались две девушки. Они разгребали ногами снег, выискивали гальки, подбрасывали и ловко ловили их.

Им было весело и беззаботно. «Но не опасно ли, — подумал Груздев, — бродить там, у самой воды?»

В одной из девушек, на голове которой торчал островерхий треух, отороченный белой цигейкой, Груздев узнал бригадира бетонщиц Лену Крисанову. Она торопила свою подругу, а та подбиралась все ближе к полынье, отслоившей прибрежный лед. Но подруга не отзывалась. Ей хотелось, видимо, чтобы обязательно «булькнуло», чтобы галька непременно угодила в воду. Наконец донесся глухой всплеск, девушка восторженно запела и закружилась на льду.