Предместье
Шрифт:
ко всему.
– Эх, пропадут наши с тобой огороды, Яков Филиппович!
сказал Терентьев.
– Зря мы тут старались: сажали, сеяли.
– Ну, до огородов-то постараемся немца не допустить, - ответил ему Лукомцев с улыбкой.
– А сами мы, солдаты-ленинградцы, народ аккуратный, цену морковке знаем, побережем ее. Начальник штаба у нас в дивизии утверждает, что в данной обстановке овощи приравниваются к боеприпасам. Мы ведь токе огороды развели. Кстати, как мои орлы - помогли вам с ремонтом?
– Хорошо работали, - сказал Долинин.
– Ремонт
– Потому что и он расценивает овощи как боеприпасы!
– Лукомцев многозначительно поднял указательный палец.
– Вы там, в колхозе, замаскируйте все, что возможно. Не поля, конечно, а тракторы. Не держите их на открытом месте. Вышки все снесите. Немец видит их.
Терентьев принялся ругать равнину, которая просматривалась гитлеровцами из края в край.
– В лесу бы воевать, - сказал он мечтательно.
– Хорошо там, тихо.
– А главное - тетерева!..
Долинин подмигнул.
– Какие летом тетерева?
– Терентьев только руками развел.
– И не напоминай мне о них, не сбивай с пути, Яков Филиппович. Дал слово, и точка!
Лукомцев рассматривал карту, разостланную на столе, поглаживал ладонью бритую голову.
– Да, - сказал он, - будем еще драться и в лесу. Однако ехать мне пора, засиделся.
– Он дружески попрощался со всеми и, уже выходя, добавил: - А знаешь, Яков Филиппович, Черпачепко планчик-то твой все-таки поддерживает. Кое-что из него он присвоил и разрабатывает. Не обижаешься в смысле лавров?
– Обижаться не обижаюсь, - ответил Долинин, - но, если веночек получите, пришлите пару листиков!
– Каких листиков?
– полюбопытствовал Терентьев.
– Обыкновенных, лавровых, с помощью которых когда-то чествовали героев, - объяснил ему Долинин.
– А на кой нам чужие? У меня их своих двести граммов, Яков Филиппович, - отозвался из-за перегородки Ползунков.
– Да что ты!
– не удержался от смеха Пресняков.
– Полфунта лавров! И в Древнем Риме позавидовали бы тебе, Алешка!
– Не смейтесь, товарищ начальник. С Яковом Филипповичем и на месяц этого не хватит. Ему во все сыпь перец, лавровый лист. Был бы уксус - давай и его.
– Свирепый, значит, мужчина!
– Не без этого!
Едва проводили Лукомцева до ворот, где его ожидала машина, едва возвратились в подвал, как шумно звякнули стаканы на столе, а за перегородкой сорвалась с гвоздя сковородка. Весь дом вздрогнул.
– Опять!
– сказал Терентьев встревоженно.
– Палят. А в каждом доме, поди, огонь на кухнях развели. Побегу...
Но немец бил не по поселку, а, как и несколько дней назад, снова по колхозу. Это был короткий и сосредоточенный огневой налет. В воздухе, вихляя между разрывами зенитных гранат, ходил корректировщик - "горбач".
Через несколько минут все стихло.
Тогда зазвонил телефон. Долинин услышал в трубке испуганный голос Леонида Андреича.
– Товарищ секретарь!
– Юный бригадир, должно быть, впервые
– Все машины разбиты. Все покалечено. Директор убит.
Вместе с Пресняковым и Терентьевым, который уже был на берегу, Долинин бросился к лодкам. Пожарники что есть сил наваливались на весла, за кормой двумя рядами крутились воронки, лодка скрипела и шла рывками. Пристали не к мосткам, а прямо уткнулись носом в песок.
На поляне, перед инвентарным сараем, где еще полчаса назад были выстроены почти окончательно готовые к пахоте под озимые тракторы, Долинин увидел полный разгром. Машины были разбросаны, опрокинуты, измяты, пробиты осколками. Они напоминали тот военный лом, какой Долинин встречал на дорогах, будучи среди партизан за линией фронта. Но машины - ладно. А что с людьми?
– Где Цымбал?
– крикнул он.
– Здесь, здесь, под навесом, - трясущейся рукой указывал бледный Миша Касаткин.
А там, куда он указывал, уже сгрудились девушки-санитарки из понтонного батальона. Две из них стояли на коленях на земле, и в их пальцах мелькали набухавшие кровью куски изорванной ткани.
Глава шестая
Перевозчик налег на весла. Лодка была на середине реки, и прямо на нее, вздымая пенные буруны, мчались два серых бронированных катера. Они пролетели совсем близко, обдав Долинина брызгами. Лодка запрыгала и закачалась.
– Так и утопить могут, - сказал перевозчик, стараясь выгрести поперек волны.
– Свои не утопят, - ответил Долинин невесело.
Мысль была высказана не совсем ясно, но перевозчик понял.
– Похоронили?
– спросил он.
– Похоронили.
Перед глазами Долинина вновь возникли два красных столбика на свежих могилах. Раскаленным гвоздем на столбиках было выжжено: "Петр Васильев, 1927 года рождения, тракторист" и "Анна Копылова, 1900 г., бригадир-полевод". Легли они рядом, на краю старого деревенского кладбища, под нависшими густыми ивами. По соседству, в таких же фронтовых могилах, лежали зенитчики, павшие осенью в поединке батареи с "мессершмиттами". Было это соседство точно символ того, что и маленький тракторист, и сорокалетняя полеводка, пережившая зиму в землянке под развалинами деревни Коврино, тоже погибли на боевом посту: один - возле своей машины, другая - в поле, где обмеряла в тот час участки под озимые.
Анна Копылова и Петр Васильев были первыми жертвами, понесенными колхозом в его борьбе за то, что в штабе, дивизии Лукомцева приравнивали к боеприпасам. Первыми, но последними ли?
Выйдя из лодки, Долинин поднялся на берег, где его уже ожидал Ползунков с машиной.
– Парнишку жалко, - сказал Ползунков, распахивая дверцу.
– Грудь навылет... А хороший был паренек. Вместе же работали, Яков Филиппович, на посевной. Озорной, конечно. Да кто из ребят без этого? Разве только тот, кого бог обидел. Мы раз всхрапнули с Казанковым на припеке - разморило, - а он связал нас вместе телефонным проводом, потом как свистнет в четыре пальца... Ну, что было!