Предел доверия

ДЕМИР

— Войди, — выдохнула она и свела брови. Ингрид приподнялась на локтях, обхватила мою шею руками и сразу вжалась губами в мой рот. Почти сразу отстранилась, заглянула в лицо, ожидая чего-то, потом опустила ладонь вниз, обхватила пальцами мой член и без промедления приставила головку к мокрой щели между ног.

— Демир, давай, я хочу тебя ощутить, — сказала она, почти не разжимая губ.

Я навалился всем весом, сжал ее бедра, вминая ее тельце

в матрас, и вошел одним сильным рывком до самого конца. Она сразу издала протяжный горловой звук. Я смотрел в ее лицо, просто смотрел, не испытывая ничего. Рот девушки раскрылся, губы натянулись, показав ровный ряд зубов, она замерла в беззвучном крике.

Я начал двигаться. Толкался тазом грубо, с тяжелыми шлепками, вгоняя член снова и снова. Она не успевала за моим ритмом, только хлопала глазами: то зажмуривалась, то широко распахивала их, и на дне зрачков плескалась беспомощность и голод.

Я взял ее за волосы на затылке и намотал светлые пряди на кулак, чтобы зафиксировать голову. Затем вышел, перевернул ее на живот, задрал бедра вверх и шлепнул ладонью по ягодице — сильно, с оттяжкой, оставив красный след.

Не та. Не моя женщина. Настоящая муза не стонет в этой тональности, не выгибает спину этим заученным движением.

Я дернул ее бедра на себя, развел ноги коленом и снова толкнулся внутрь. Ингрид заскулила и подалась назад, навстречу. Она заплакала, вжимаясь лицом в скомканные простыни, но продолжала двигаться задом.

Почему я это понимаю только к концу каждого контракта? Муза — не та.

Девушка вдруг уперлась ладонью мне в грудь — так, что на секунду показалось, будто она решила остановиться. Но нет, она просто искала опору и продолжала двигаться мне навстречу, цепляясь ноготками за плечи.

Мышцы ее живота напряглись, она была уже на грани. Я накрыл ее рот ладонью, заглушая стоны, и резко перевернул ее на живот. Свободной рукой вжал голову в подушку. Сам встал на колени позади. Взял член у основания, раздвинул ее промежность пальцами и толкнулся резко, до упора. Ингрид закричала что-то сквозь слезы, звуки утонули в подушке, и ее тело забилось в оргазме. Я крепко держал ее за волосы, заставляя стоять на коленях ровно.

Это была последняя ночь по контракту. Тридцать три дня истекали. Моя муза по вызову почти закончила свою задачу.

Ее пальцы безвольно расползлись по простыне. Мне было плевать, что она выдохлась. Я вышел из ее киски и сразу, без подготовки, толкнулся в задний проход. Она сдавленно взвыла, все тело напряглось, сжалось вокруг меня. Я двигался грубо, с каждым толчком все сильнее ощущая отвращение к ее коже, запаху, влажным звукам. Как хорошо, что больше я ее не увижу.

Ингрид издала долгий хрип, похожий на сдавленный зевок. Я вышел, хлопнул ее со всей дури ладонью по заднице, отчего она вскрикнула и завалилась

на бок. Сам пошел в ванную.

Вернулся с полотенцем на бедрах, посмотрел на тяжело дышащую девушку на краю кровати. Обычная женщина. Лицо мокрое, волосы спутаны. Искра погасла. Все.

Я прошел к кофе-машине.

— Кофе? Ты серьезно? — Ингрид устало усмехнулась, не поднимая головы.

Я поставил чашку на блюдце.

— Что-то не так?

— Ты же потом не уснешь.

— Это лучший турецкий кофе, не то пойло из супермаркетов.

— И в чем разница? Любой кофе бодрит.

— Настоящий кофе не бодрит, а прочищает мозги, — я обернулся к ней с чашкой. — Хочешь?

Она мотнула головой. Я подошел к панорамному окну. Снаружи темнела вода, у причала горел одинокий фонарь. За моей спиной звякнула зажигалка.

Я обернулся. Ингрид уже сидела на кровати, закутанная в простыню, курила и стряхивала пепел прямо на дубовый пол.

Меня передернуло. Я подошел к ней, выхватил сигарету, затушил о деревянную спинку кровати и выбросил окурок в сторону.

— Ты знаешь, что я это ненавижу, — я схватил ее за лицо, сжал щеки пальцами. Пухлые губы сжались. Она выглядела как щекастая рыба. Смешно.

— Извини…

— Дома будешь себя травить.

Я разжал пальцы и отступил. Потом достал из портфеля лист гербовой бумаги с черным тиснением «33» в углу и протянул ей. Она взяла контракт, еще не понимая, ее взгляд плавал в остатках удовольствия.

— Контракт аннулирован. Эта ночь была последней. Ты свободна.

Смысл доходил до нее медленно. Углы рта поползли вниз.

— Как? Это шутка, Демир? — она нервно усмехнулась. — Ты же не серьезно?

— Серьезно.

— Но нам же так хорошо вместе!

— Все хорошее заканчивается.

— Нет, ты шутишь, да?

Я покачал головой и начал собираться: запонки, часы, бумажник в дорожную сумку.

— Демир! — голос взвился. Она схватила контракт и кинулась ко мне. — Продли его! Хотя бы на неделю! У меня не готова серия с маяком, ты сам сказал, что она отличная.

— Серия отличная, — я застегивал манжеты рубашки. — Но время вышло.

— Нет!

— Ты получила славу, связи, признание — все по договору. Теперь твори где и с кем хочешь. Я тебе больше не нужен.

Ингрид швырнула бумагу на кровать. Простыня упала к ее ногам. Она стояла голая, с горящими глазами, разъяренная. На секунду она мне даже снова понравилась. Такая. Дикая. Естественная.

— Зачем тебе все это?! Зачем ты собираешь девушек, трахаешь их, смотришь, как они рисуют, а потом выкидываешь? Чего тебе не хватает?? Что… Что во мне не так?

Я усмехнулся, поправляя воротник пальто. Не люблю верхнюю одежду. Но в Норвегии сейчас жуткие ветра.

— В тебе все есть. Но это все… Не мое.