Предатель
Шрифт:
— Телевизионный мастер…
— Вот именно: телевизионный мастер! А что себе позволяет!
Пальцы пробили негромкую, но раздраженную дробь.
— В общем, считаю, операция «Гюрза» себя исчерпала. Пора переходить к завершающей фазе. Материала хватит на десятерых. Доказательная база более чем достаточна. Довольно издеваться над здравым смыслом. Ну, появятся новые факты — и что?
— Ничего, Павел Романыч. И так все ясно.
— Верно, — кивнул полковник. — И так все ясно: яд каплет сквозь его кору.
— Будем начинать? —
— Начнем, пожалуй… — Полковник повернулся и задумчиво сделал еще несколько шагов. — А что второй? Этот, как его… бывший письменник-то?
— Бронников Г. А.?
— Ну да. Бронников.
— Да как сказать… С одной стороны, в настоящее время вроде бы безопасен. Агитационной работы не ведет. Публично не высказывается. Как в марте позапрошлого года устроился на работу, так и числится.
— Погоди, погоди… это кем же он у нас?
— Лифтером в домоуправлении. Если помните, решили в данном случае не препятствовать.
— Лифтером? — повторил полковник, морщась. — Напомни: в каком домоуправлении?
— Да мы с вами обсуждали… В домоуправлении кооператива «Советский писатель». ЖСК Союза писателей.
— Ах, да, да!.. Погоди, а это что ж у них там за лифты такие?
— Нормальные лифты, — успокоил капитан. — Просто они про дежурных так говорят: лифтеры. В подъездах у них старушки сидят. Следить за порядком.
— Консьержки, — вопросительно уточнил полковник.
— Вроде того, — согласился капитан.
— Так что ж они консьержек лифтерами называют? — Павел Романович огорченно покачал головой. — Писатели! Хранители, фактически, кастальского ключа! Что с русским языком делают! Руки им пообрывать!
— Согласен, — кивнул капитан и незначительно откашлялся. — Культура речи не на должном уровне. Оставляет желать лучшего. Возвращаясь к Бронникову.
— Так-так…
— Работает нормально, нареканий не имеет.
— Трудотерапия, — одобрительно заметил полковник.
— Практически нигде не бывает. Заходит в ЦДЛ, но редко. Из Союза его исключили, так что только в качестве гостя… под ручку с кем-нибудь из членов. Короче говоря, прописанное лечение несомненно произвело свой благотворный эффект, — с некоторой напыщенностью в голосе закончил капитан.
Полковник хмыкнул, как будто уловив в его словах, кроме напыщенности, отголосок еще какой-то интонации.
— Пишет?
Капитан сокрушенно вздохнул.
— Что да, то да, — сказал он, сделав ладонями краткий жест не то недоумения, не то признания своей недоработки. — Пишет.
— Горбатого могила исправит, — сказал Павел Романович. — Тематика?
— Тематика прежняя. Даже еще как-то… — Веревкин покрутил пальцами. — Усугубилась. Продолжает интересоваться событиями тридцатых-сороковых годов. Я вам докладывал. Два с лишним года назад связался с неким Шегаевым И. И. «Аптекарь» и «Голосистый» неоднократно и подробно фиксировали. Отношения довольно тесные, встречаются почти ежедневно. Шегаев И. И. — неоднократно
— Да-а-а… — Павел Романович покачал головой.
— Я так понимаю: Шегаев И. И. является информатором Бронникова Г. А. Потчует байками о своих приключениях… уголовно-лагерного характера. А тот уже на бумагу.
— Сам читал?
— Читал, — кивнул Веревкин. — Полтора месяца назад сделал копию. С рукописи. Бронников Г. А. предоставлял «Голосистому» с целью получения замечаний критического характера.
— Да уж понятно… такой народ: пять минут назад навалял, а уж не терпится кому-нибудь сунуть. Нет чтоб подождать, пока вылежится. Как дети, честное слово… И что?
— Все то же самое. Жареные факты. Тенденциозный и односторонний показ имевших место временных явлений. Разумеется, проникнуто духом антисоветизма. В данном случае я бы даже сказал — оголтелого антисоветизма…
— Еще более оголтелого?
— Еще более, — вынужден был признать Веревкин.
— То есть все та же «семидесятая»?
— Так точно.
— Попыток передать что-нибудь за границу не было?
— Пока не замечен. Не исключено, что пытался. Но не зафиксировано.
Пальцы Павла Романовича произвели смятенную дробь.
— Никак не могу понять, откуда в них эта упертость… Вот, казалось бы, все ему объяснили. Что в жизни с одной стороны, что с другой… что бывает, если так, а что — если этак… Дурак бы понял. Этому — как об стенку горох… Он сколько принудиловки отбыл?
— Четыре месяца.
— Четыре месяца в Монастыревке — не шутка. И что? Вышел — опять за свое… Я вот почему-то уверен: если б закон позволял за такое руки рубить, так ему правую отруби, он левой строчить будет! Левую отруби — начнет ногой сучить.
Расстроенно замолчал.
Веревкин задумчиво потер подбородок.
— Бывают такие. Я когда после училища в часть пришел, у меня в роте один был. Чудик такой… не слушался.
— В каком смысле?
— В прямом: не хотел подчиняться. Не желал. Все меры применяли. Сержантский мордобой не в счет. Голодом морили. Солдат натравливали, чтоб «темную» делали. На губе месяцами сидел. Ни в какую.
— Ишь ты! — удивился полковник. — Вы его гнете, а он не гнется?
— Ну да. Да что там гнуть — ломали его. Думали — образумится. Ничего похожего.
— Не ломался?
— Ни черта не ломался.
— Да-а-а… Слушай, Веревкин, а ведь из него непобедимый воин мог получиться!
— Может быть, — хмыкнул Веревкин. — Но, похоже, в другом месте… Справедливый приказ — исполнял. То есть если ему так казалось… А несправедливый — ни в какую. Бились-бились… В конце концов влупили два года дисциплинарного. Чтоб хоть с рук сбыть дурака.
— Понятно. И что же?
Веревкин пожал плечами.
— Полгода не прошло — он и там всех достал. После второго суда отправили в какое-то спецзаключение. На рудник.