Правила экстрасенса
Шрифт:
– Чего надо?
Лёня и Миша переглянулись, и Воронцов пообещал самому себе по возвращении лично выкинуть все эти «барабашнутые» заявления в мусорное ведро и новых не принимать, даже если ему это прикажет сам министр внутренних дел.
– Мы из милиции.
– Я милицию не вызывала.
– Вы с заявлением приходили… насчет барабашки.
Старжевский тихо захихикал в воротник.
Дверные замки зашуршали, Воронцов уже хотел было войти внутрь, однако Кравцова открыла дверь только на ширину цепочки от шпингалета и подозрительно прищурилась:
– Документы покажи.
Лёня вытащил из кармана удостоверение и сунул его под нос вредно морщащейся старушке.
– Капитан… ага,
– Всё, убедились? Войти можно?
– Сейчас, подожди. – Нина Никифоровна исчезла в глубине квартиры и через минуту вновь появилась в коридоре с газетой в руках. Подойдя к проему, она внимательно посмотрела на Лёнину фотографию в печатном издании, а потом также внимательно сравнила схожесть копии с оригиналом. Только после этого у нее на лице нарисовалась относительно добрая улыбка, и Кравцова, наконец, открыла милиционерам проход в свои пенаты. Пенаты оказались бывшей коммуналкой, недавно переделанной под многокомнатную квартиру.
– Вот, - довольно произнесла Кравцова после того, как также внимательно проверила документы и у Михаила. – Нужно мне было к вашему начальнику сходить, так сразу примчались, голубчики.
Лёнино терпение постепенно начало подходить к краю.
– Так, гражданка Кравцова, вы обратились к нам за помощью – мы пришли. Показывайте вашего… нарушителя спокойствия.
Грозный вид Воронцова заставил старушку перейти на более уважительный тон.
– Это вы вовремя пришли, товарищ капитан. Он как раз к полудню начинает безобразничать. Чашки с серванта сносит, картины со стен скидывает, даже диван двигает. Зараза такая, совсем меня доконал! Но ничего, я тут у колдуньи одной была, она мне оберег сделала, он раньше по всей квартире бушевал, а теперь только на кухне безобразничает.
Лёня оглядел светлые, еще не успевшие испачкаться обои, и новый линолеум, которым были покрыт старый деревянный пол.
– Вы здесь недавно живете?
– Второй месяц пошел. Мне квартиру эту внук купил на шестидесятилетие. Он у меня риэлтором работает. – с гордостью подбоченилась Кравцова. – Прежний владелец умер, квартира бесхозная осталась, так Ромочка её на аукционе выкупил, ремонт сделал и мне подарил.
– А когда у вас барабашка проказничать начал? – спросил Миша, разглядывая оберег над закрытой дверью, ведущей на кухню.
– Так через неделю после того, как я въехала. Я сначала на трамвай грешила, но потом поняла, что тут что-то не так. Трамвай-то здесь каждый час проходит, а эта зараза только в двенадцать безобразия свои начинает, и до-полпервого.
Лёня тоже оглядел оберег над дверью, напомнивший ему фашистскую свастику, и повернулся к старушке:
– Нина Никифоровна, вы сейчас пройдете в гостиную с Мишей, а я посмотрю, что там творится.
Кравцова посмотрела на капитана так благоговейно, словно тот в одиночку собрался отправиться на смертельную схватку со всей нечистью города. Старжевский подхватил её под локоть и повел в зал, при этом его лицо явно давало понять, что не так он себе представлял гонки за барабашками, и что вместо десяти минут наедине с вредной бабкой он лучше бы действительно отправился на войну с городской нечистью.
Но Лёня не собирался подвергать лейтенанта ненужному риску. Для начала нужно было лично оценить обстановку. Совершенно не представляя, что его может ждать внутри, Лёня приоткрыл дверь и заглянул на кухню.
Там все было в порядке. Под потолком не носились летающие тарелки, картины с пейзажами спокойно висели на стенах, мебель стояла на своих местах. Тишина и благодать. На табуретке у окошка, подперев одной рукой бородатый подбородок и с тоской смотря на заснеженную улицу, сидел приземистый старичок в старой фронтовой форме.
Лёня вошел в комнату, закрыв за собой дверь. Недовольно нахмурившись,
– Неужели у неё наконец ума хватило кого-то полезного позвать.
Лёня прошел вглубь комнаты и сел на стул напротив дедушки. Честно говоря, барабашку он себе представлял немного иначе, старичок больше смахивал на домового, побывавшего в молодости на фронте.
– Здравствуйте. Меня Лёней зовут.
– Семен Иванович. – вздохнул дедушка.
– Что же это Вы, Семен Иванович, хозяйке жить мешаете? Чашками кидаетесь?
– А потому что ведьма она! – нахмурился старик. – И это не я, а она мне мешает! Я здесь раньше жил, потом на тот свет отошел. Cначала-то я всем там доволен был. С Лидочкой моей встретился, а она меня и спрашивает – а где кольцо твое, Сеня? Я глядь на руку – нет кольца обручального. Ну, я за первые девять дней, как положено, первую часть суда прошел и обратно вернулся, кольцо искать. Обещал, что до сороковки вернусь. Там порядок такой – после сорока дней на землю больше не отпускают. В общем, вернулся я, а тут эта. Всю квартиру с ног на голову поставила, ремонт затеяла. Искал я кольцо, искал – так и не нашел. А она стала по колдунам всяким ходить, чертовщину сюда натаскала. Вон, - Семен Иванович кивнул на дверь. – Гадость какую-то повесила, я теперь даже из кухни выйти не могу. А против чертовщины этой, что здесь теперь творится, никакие побрякушки не помогают. Мне самому здесь неуютно, но не могу я без кольца на тот свет вернуться, а по квартире ходить искать эта колдовская поделка мешает. Да еще и до сороковки два дня только осталось. А я здесь застрял, ни туда, ни сюда.
Теперь Лёне все стало ясно. Семен Иванович не был никаким барабашкой, а обычным покойником, таким же, как Рыбкин. Только вот в отличие от Рыбкиного, дедовский «тот свет» наверняка был местом приятным. И жена его там была. Только не увидев на пальце у мужа кольца, заподозрила, что тот в её отсутствие верность сохранить не смог. Поэтому пришлось ему обратно на поиски вернуться. И стариковские разговоры про высший суд Лёне тоже были знакомы – не зря же он столько эзотерической макулатуры в себя по ночам впихивал. По православному обычаю, все умершие души проходили на том свете через суд в три этапа, на третий, девятый и сороковой день. В это время решалось, каких дел человек при жизни наделал больше: хороших или не очень. Тем, кто был непослушным, как Рыбкин, грозило нечто ужасное – что именно, в книжках написано не было. В перерывах между заседаниями однако душам разрешалось возвращаться на землю, чтобы еще немного побыть с оставшимися близкими, или, как в случае с Семеном Ивановичем, забрать какие-нибудь забытые вещи. Только вот не все оставшиеся на земле люди были осведомлены о таких правилах и явлениях и поэтому часто, заметив после похорон или поминок пропажу какой-нибудь ценной вещи, грешили на нерадивых гостей и обвиняли их в воровстве.
Только одна вещь в рассказе Семена Ивановича Лёне все еще была непонятна:
– А что за чертовщина? В чем она себя проявляет?
– Так каждый полдень гудеть начинает, да так сильно, что аж мебель дрожит.
– Так это не Вы делаете?
Семен Иванович усмехнулся:
– Да помилуй, сынок, зачем мне это? Я вообще с самого начала войны не хотел, я даже по квартире гулял, только когда она на улицу уходила, чтоб лишний раз не напугать. Рассерчал я только, когда она меня на кухне заперла. Здесь-то кольца нет, я уже всё обыскал. Мне дальше надо, в гостиную. – дедушка посмотрел на Лёню грустными, полными надежды глазами. – Ты ведь мне поможешь, да? От тебя свет идет, сила хорошая над тобой опеку взяла, сильная.