Пожар
Шрифт:
Из далёких лесов за лугами осторожно поднимается ночь, скользит по воде и стирает яркие краски вечерней зари. Вспыхивают звёзды, их острые отражения, вонзаясь в реку, кажутся потерянными лучами ушедшего солнца. Потом, выкатываясь из-за чёрных домов города, в синее небо выплывает молодая луна, река блестит медью, - если подплыть в лодке к этой медной полосе и ударить по краю её веслом, в ночи разольётся гулкий, длительный звон.
Ночная тьма приятно ласкает усталые за день глаза,
Из тёмной дали, оттуда, где потонуло солнце, с верха реки, тихонько спускаются красные огни; едва заметные сначала, они подплывают всё ближе, становятся ярче, больше, и вот видно, что это горят костры на плотах, радостно мечется густо-красное пламя - в чёрных космах дыма смеётся чьё-то здоровое, доброе, мохнатое лицо.
Слышен тревожный бой деревянного била по чугунной доске, слышен радостный звериный рёв и вой плотогонов, - они обязаны давать сигналы по ночам и пользуются этим - ревут во всю власть души.
Суетинцы смотрят на эти огни, слушают буйный крик плотогонов и негромко говорят друг другу:
– Эко орут...
– Дик'ой народ...
– Лесовики... конешно...
Но плоты исчезают вместе с огнями, неутомимое течение тёмной реки быстро смывает всё. Снова на ней тихо, пусто, и в тишине этой сладостно тонет душа.
Иногда ночь бывает так мило чудесна, что уж не хочется, чтобы миновала она, и не надо солнца, а сидел бы на горе, любуясь рекою, до часа, когда незаметно уснёшь на веки веков.
Весенними ночами Яшин и Чмырёв нередко оставались на улице до рассвета.
– Мне - тихий воздух нужен, - объясняет Коля свою бессонницу. А печник любил беседы в ночной тишине и во тьме, - тьма и тишина делают улицу, землю и всю жизнь более благообразной.
Там, где забор Карахановых загибался тупым углом к неровной линии домов, у забора лежал толстый обрубок липы, сажени полторы длиною, он лежал на трёх сучьях, ушедших в землю по основание, и был похож на безголовую лошадь о трёх ногах.
На нём и сидели друзья - наиболее бессонные и беспокойные люди Мало-Суетинской.
– Что, Коляга, как дела?
– спрашивал Чмырёв, поглядывая на реку, а река - точно бездонная пропасть, налитая густым воздухом.
– Да так, ничего, - отвечает Коля, зажигая папиросу. Он тоже смотрит вдаль голубоватыми глазами, его скромное, невесёлое лицо задумчиво, как всегда.
– Ну, а с девицами - как?
– Всё так же...
– Играешь?
– Со старшими. В винт.
Чмырёв добродушно смеётся.
– Винт! Это - картёж, я понимаю... Я спросил в простом смысле - как, мол, - трогаешь?
Коля молчит, глядя на красный угасающий огонёк папиросы,
– Они сами всё заигрывают со мной, особливо - Софья, она и коленками под столом и ногами... А мне она не нравится. Мне - Надежда нравится, она самая кроткая и всему верит. Только - капризная она чрезвычайно: обожаю, говорит, финики. А принесёшь ей - фыркает: я, говорит, терпеть не могу фиников, а только винные ягоды... Удивительная... Остальные - бог с ними!
– Вот, Надежду и приспособь, - доброжелательно советует печник.
– Всё едино - замуж им никоторой не выскочить, перестарки они и немилые...
Ему нравится учить юношу обращению с девицами, он говорит охотно, с большими подробностями, как человек, который знает и любит дело.
Семь звёзд Большой Медведицы высоко в небе сверкают так ярко, точно рады видеть весеннюю землю и широкий водный поток среди неё.
Медлительно покуривая, Коля говорит:
– Какой я жених? У меня - чахотка...
– Разве я про то?
– удивлённо восклицает Чмырёв.
– Али ты не слушал? Я тебя в женихи не прочу, а так советую - поиграй, веселей будет! Им - всё едино...
Внизу, в городе, ещё не заснули - торопливо катятся пролётки по камням, хлопают двери. Слышится глухое сердитое рычание, тяжёлая возня, посвистывают пароходы на реке, кто-то шлёпает по воде широкими ладонями.
– Жалко мне их, Василий Лукич!
– говорит Коля с тихой досадой.
– Кабы можно, то есть если бы я был здоровый человек и распутный, то я бы со всеми ими связался - честное слово!
Печник добродушно смеётся.
– Со всеми? Ах ты...
– Ей же богу! С одной, с другой... Вот - пожалуйте!
– семь любовниц в одном доме.
– Ну, смешной ты!
– Это ведь верно, я вижу - замуж им очень хочется! Природа требует послушания, на неё не цыкнешь, природа-то - не собака, сами знаете! А мужчин около них - двое, я да штабс-капитан Заточилов, а ему - пятьдесят, и робкий он...
– Добряга ты, Коля!
– задумчиво говорит Чмырёв.
– Доброму человеку трудно жить!
Коля просто соглашается:
– Да, трудно! Если бы не мамаша, я бы уехал куда-нибудь. В Астрахань, например...
– Отчего - в Астрахань?
– Всё-таки... там - персиане!
– Н-да, персиане - другой народ...
– Мамаша очень стесняет меня. Конечно, у неё ноги отнялись и может она только салфеточки вязать, но меня - она связала удивительно. Из-за неё и реального не кончил я, из-за болезни мамашиной. И товарищей нет. Товарищ требует расхода, а я даже в библиотеку записаться не могу...