Повеса
Шрифт:
— Твоя неуверенность в себе сильнее, чем у большинства женщин, и имеет какие-то более глубокие корни. Я бы очень хотел разобраться в них, но, поверь, я не встречал женщин, которых бы не волновала их привлекательность в глазах мужчин. Это свойственно даже общепризнанным красавицам. Строго говоря, красавиц это тревожит даже больше, поскольку вся их уверенность в себе и самоуважение основываются на внешности, а на нее неизбежно накладывает отпечаток неумолимое время. Даже тем женщинам, которые не получают удовольствия от физической близости, бывает просто необходимо чувствовать себя желанными — это дает им власть над
Судя по всему, она очень многого не понимала в отношениях между мужчинами и женщинами.
— У меня серьезные сомнения насчет того, что ты беспокоишься по поводу своей мужской состоятельности.
— Пожалуй, у меня меньше оснований для подобной тревоги, чем у большинства мужчин, — ухмыльнулся Реджи. — И все-таки, Элис, что в твоей жизни произошло такого, отчего ты, глядя в зеркало, не можешь объективно оценить свою внешность?
Элис пожала плечами и смущенно отвела глаза.
— Я считаю эталоном женской красоты Мередит, — сказала она. — А сама я очень далека от идеала.
— Мерри действительно на редкость хороша собой, и я более чем уверен, что для Джулиана она самая красивая женщина на свете. Но красота бывает разной и далеко не всегда является синонимом миловидности. — Реджи осторожно провел пальцем по скулам и подбородку Элис. — Такая красота, как у тебя, не увядает.
Замерев от его прикосновения, Элис зажмурилась, словно кошка, которую ласкает хозяин.
— Так что случилось, Элли? — снова спросил Дэвенпорт. — Я буду задавать тебе этот вопрос снова и снова.
— Я не смогу ничего объяснить, не рассказав тебе историю своей жизни.
— В таком, случае приступай к рассказу, потому что я не встану с этой постели, пока не услышу всего.
Мужчинам не понять того, что происходит в женской душе. Внезапно Элис страстно захотелось рассказать Реджи свою историю — без конкретных имен, одну лишь суть всего того, что с ней произошло и в результате чего она стала управляющей имения Стрикленд.
— Я была единственным ребенком в… весьма процветающей и благополучной семье. Моя мать умерла, когда я была еще совсем маленькой. Отец больше не женился и обращался со мной скорее как с сыном, нежели как с дочерью. Именно поэтому я еще в детстве много узнала о сельском хозяйстве. Мы с отцом были очень близки. Он жесткий, властный человек, и между нами нередко случались серьезные стычки, но… мы хорошо понимали друг друга.
Когда мне исполнилось восемнадцать лет, я обручилась с одним молодым человеком. Все говорили, что мы замечательная пара. Я просто обожала Рэндольфа, мой отец ему благоволил, а сам Рэндольф делал вид, что влюблен в меня.
Элис ненадолго замолчала — у нее перехватило дыхание.
— Делал вид? — переспросил Реджи.
— Как-то раз, за несколько недель до свадьбы, он неожиданно приехал к нам вместе с другом. Я каталась верхом, но, увидев, как они въехали в усадьбу, стремглав понеслась домой — мне ужасно не терпелось стать женой Рэндольфа, и я от души обрадовалась его визиту. Я знала, что их пригласят в гостиную, в которую вели застекленные двери из сада. Двери были открыты, и я уже готова была войти, но что-то меня остановило.
Даже сейчас Элис ясно видела слегка колеблемые ветерком синие шторы из узорчатой шелковой ткани, скрывавшие ее от мужчин, и услышала холодный, презрительный голос.
— Из комнаты меня не было видно.
Элис, которую весь этот кошмар уже много лет мучил по ночам, и сейчас почувствовала себя так, словно кто-то ударил ее ножом в живот и повернул лезвие в ране. К ее изумлению, Реджи, будто почувствовав это, положил ладонь ей именно туда, где гнездилась боль.
— Крепись, Элли, — мягко сказал он, и она ощутила, как из-под его ладони по телу расходятся волны успокаивающего тепла.
Овладев собой, Элис открыла глаза и сказала со спокойствием, которое еще какой-нибудь час назад казалось ей невозможным:
— Все это достаточно тривиально. Тебе приходилось переживать вещи пострашнее.
— Не следует недооценивать собственную боль, — твердо ответил Реджи. — Каким бы мелким и незначительным ни казалось событие, спровоцировавшее ее, важно то, насколько глубока душевная рана. Когда тебя предает любимый мужчина и при этом еще уничижительно отзывается — это очень серьезная, по-настоящему страшная травма.
Элис прижалась лицом к плечу Реджи. Она почувствовала, как тугой узел внутри ее ослабевает и распускается, и поняла, что, хотя минувшее навсегда оставило шрам в ее душе, оно больше не имеет над ней власти. Реджи лежал неподвижно, крепко прижимая ее к себе. Элис невольно задалась вопросом, откуда ему так много известно о душевной боли и о том, как ее лечить, но это был риторический вопрос — она достаточно хорошо была знакома с Реджи, чтобы понять: все это он узнал, пройдя весьма суровую жизненную школу.
На душе стало легко, как в молодости. Элис с улыбкой сказала:
— Спасибо тебе.
— Тебе лучше? — осведомился Реджи, с нежностью глядя на нее, и, дождавшись кивка, спросил:
— И что же случилось после того, как ты подслушала разговор тех двух молодых балбесов?
Радостное настроение Элис угасло.
— Я снова вскочила в седло, ускакала в самый дальний конец имения и не возвращалась домой до самой темноты. Рэндольф и его приятель, не дождавшись меня, уехали. Я отправилась прямиком к отцу и заявила, что не выйду замуж за Рэндольфа даже в том случае, если он будет последним мужчиной на земле.
Элис била нервная дрожь. Реджи накинул на нее одеяло по самые плечи и заботливо подоткнул со всех сторон. Глубоко вздохнув, она продолжила свой рассказ:
— Мы ужасно поругались. Поняв, что я не собираюсь объяснять ему причины столь неожиданного решения, он посчитал, что причина его заключается в моей глупости и представляет собой не что иное, как каприз. Но я не могла сказать ему, что произошло, — просто не могла.
— Это вполне естественно.
Почувствовав, что он ее понимает, Элис немного расслабилась.